Я вожу пальцами по его отросшей щетине, рассматриваю в полумраке его лицо — и не могу наглядеться, а грудь распирает до такой степени, что кажется от нахлынувших чувств внутри скоро случится взрыв. Он долго смотрит мне в глаза, и я ощущаю дежавю нашего общения без слов. Андрей обхватывает моё лицо ладонями и целует, сначала нежно, затем намного глубже, я тоже ужасно соскучилась, и если бы в доме была бы не шторка, а стенка, дала бы волю своим рукам, а сейчас сдерживаюсь сама и очень стараюсь сдерживать его. От движения наших тел панцирная кровать поскрипывает, хотя мы даже не пытались раздеться. Андрей грустно стонет, отпускает меня, укладывается рядом, скорбно выпячивает губу и сводит брови.
— Иди к Вере. А я пока буду обдумывать, как можно найти нормальный дом с нормальными стенами в глухой деревне.
Солнце медленно тянется к горизонту. Трасса удивительно пустая. Наш водитель ужасно устал, за последние сутки он спал только два часа, а до следующей остановки ещё триста километров. Чтобы его не клонило в сон и было не скучно одному на переднем сиденье, мы развлекаем его с заднего. Мы: Мадина, покрытая платком, длинным платьем и тайной, и мальчик Никита, по документам — Алихан, который специально сбрызгивает руки и лицо водой, а потом присыпает их пылью, потому что он на задании, а мы с Андреем не знаем, что с этим делать.
У Веры, как и у меня, слух неважный, гораздо хуже, чем у Наташи Королёвой, зато мы громче поём. В машине Отбитого нет магнитолы, поэтому из музыки — только мы. Вспоминаю лицо серой плесени, сейчас Андрей почти такого же цвета, а на вид злой, как Юра.
— Я вас сейчас отвезу обратно! — говорит обижено, — По одной вы — очень хорошие, но вместе — просто взрыв башки!
Мы с Верой коварно переглядываемся и продолжаем петь ещё громче.
Глава 34
Андрей, май
Пуля коротко пятится, настороженно глядя мне в глаза, её хитрые зрачки блестят огнём. Я медленно наступаю, как в ближнем бою, с ножом или в рукопашную, она выставляет за себя раскрытые ладони, чтобы ни на что не напороться спиной. Улыбаюсь, резко дёргаюсь вперед, ловлю её — и мы падаем на кровать, которая обязательно однажды проломится от таких игрушек. Пуля взвизгивает, но звук выходит очень глухим и бьётся об мои губы. Рука тянется под её футболку, я сжимаю её грудь, растираю пальцем сосок, целую в шею. Она очень красиво прогибается, запрокидывая голову, стон похож на сладкий, пьянящий шепот, ресницы медленно подрагивают, когда я перехожу к её щекам. Она очень красивая во время секса, он ей ужасно идёт. Мы ни разу не занимались любовью в темноте, поэтому от меня не скрыта ни одна эмоция. Больше всего люблю, когда она сверху, тогда я могу придерживать ладонью её скулу, касаясь большим пальцем её губ, а второй рукой на её бедре вжимать в себя, как можно глубже.
Верю, что однажды наступят такие времена, что мы сможем делать это долго и не сдерживаясь, но пока довольствуемся экспресс-версией, в то время, как Вера навещает своих подружек.
— Андрей… — шепчет Пуля сбивчиво, сжимая мой затылок.
Каждый раз сердце сводит судорогой от этого ведьминского: «Андрей», и от следующего: «Не останавливайся».
Раньше мы друг друга совсем не знали, а теперь выучили наизусть, хотя живем вместе всего девять месяцев. Только по ощущениям — лет десять.
Недавно я спросил Пулю: если бы она знала, что будет дальше, стала бы она ставить мне музыку, ловить момент, чтобы бегло поцеловаться в слепом повороте или не бегло — в кустах, стала бы бежать по Москве, чтобы украсть меня и спрятаться ото всех в кладовке? Если бы она заранее знала, какой её жизнь будет дальше? Пуля сказала: «Да». Поэтому я так её люблю.
За эти девять месяцев мы не пережили разве, что чуму: пожар и потоп у нас были, а иногда мы скрывались в таких местах, что некомфортно было даже мне, не то, что девочкам. Усталость, страх и безденежье следовали за нами хвостом, куда мы не отправлялись. Паранойя мешала оставить Веру и Пулю вдвоем, чтобы заработать нормальных денег. В крошечных поселениях — нет работы, в маленьких городах — нельзя осесть надолго, потому что фотографии Веры крутили по телевиденью, а не смотря на образ мальчика Никиты, она страшная болтушка, в больших — легче затеряться, но камеры дышат в затылок на любом углу.
Мы в федеральном розыске. Я — точно. Видел свою старую фотографию на ориентировке: разыскиваюсь по подозрению в похищении и убийстве женщины и ребёнка, могу находиться в любом регионе. Пуля думает, что если нас найдут, мы не доедем до полицейского участка, чтобы дать показания, уверена, что нас где-нибудь придержат, а потом сразу сдадут в руки Шереметьеву. У меня есть надежда, что для неё это кончится не так печально, но Пуля говорит, что чувствует, что её тоже убьют: из-за компромата, которым она владеет, и злости, что нам удаётся так долго скрываться от гнева великого и ужасного. Мы долго разговаривали на эту тему и пришли к выводу, что если так случится, мы придём к финалу с достоинством, Пуля обещала не плакать, не просить о пощаде и не унижаться. Говорит, что ей не страшно. Намного страшнее остаться одной и ежедневно принимать удары судьбы, которые на неё обрушит Шереметьев.
Пока держимся, но кто знает, насколько хватит нас обоих. Мы оба понимаем, что Веру нужно вернуть домой, а отпустить не можем. Если за что-то и страшно — так за то, во что мы превратили её жизнь. Первое время она была в восторге от такого приключения, а сейчас начала уставать. Зимние ботинки для неё я украл, а она жаловалась, почему такие некрасивые? Она редко капризничает, но у нас с Пулей разрываются сердца, когда мы укладываем её спать в очередном холодном, брошенном доме, накрывая своими куртками. Она плохо питается и носит одежду с чужого плеча. В ближайшее время она не пойдёт в школу. Что мы будем делать, если она серьезно заболеет?
Отчаиваться рано. Возможно, всё ещё изменится. Последний месяц у нас вышел довольно спокойным. Впервые мы осели на такой длительный срок, в небольшой, вымершей деревне на севере. Жилые только четыре дома, не считая нашего: три бабушки и один дед. Дед совсем плохой, и мы с Пулей ходим к нему, чтобы помочь набрать воды из колодца и приготовить что-то простое. А Вера гоняет к бабушкам и называет их своими подружками, показывает им акробатические номера и развлекает стихами.
Если всё будет хорошо — засадим огород и будем заниматься сельским хозяйством. Иногда я выезжаю в соседний поселок, пытаюсь подрабатывать на спонтанной разгрузке, несколько раз помогал вручную перекапывать землю одиноким женщинам. В целом, всё не так плохо, если бы мы окончательно тут обосновались, жизнь стала бы куда спокойнее и проще. А пока, так и живём одним днём, смотрим друг на друга и понимаем, что будем вместе, не смотря на то, что творится вокруг.