— Так прикольно было! Там ещё у деда беззубого была смешная коза Манька, а вы с мамой ещё абрикосовое варенье где-то нашли и все гадали, отравимся или не отравимся! — хохочет Вера.
— Угу, — киваю я, и думаю насколько сильно отличаются наши впечатления об этих воспоминаниях.
Глава 35
Андрей
Вечер сегодня очень тёплый, мы с Верой идём по узкой тропинке, заросшей по краям молодой травой. Небо розово-золотое, вокруг — тишина, и пахнет черемухой. Мы останавливаемся у бесхозного дерева, я отпускаю её маленькую ладонь и тянусь к веткам. Срываю несколько пышных, но коротких, заточенных под детские руки, и передаю их Вере, она кокетливо кланяется, пиная ногой пыль. Следующие рву длинней, Пуля очень любит босяцкую романтику, даже в бегах мы умудрились устроить себе несколько классных свиданий. Очередная ветка хрустит под моей рукой.
— Андрей, а откуда берутся дети? — слышу в спину.
Замираю. Нервно сглатываю, поворачиваю голову на Веру.
— Эм-м-м… лучше спросить у мамы… — хрипло говорю я.
— Мама сказала, что она сама не знает и лучше спросить у Андрея, — недовольно цокает Вера.
— Ну… в общем… в мамин живот попадает семечка… Которая потом начинает расти… — блею я, молясь, чтобы она не спросила, как она туда попадает.
— Ясно, короче! — вздыхает Вера, — Какого братика я вообще жду, если вы даже не знаете откуда его взять!
— Вер… — я тут же забываю про её неловкий вопрос, — Какие нам сейчас братики? Ты же видишь, как мы живём…
— Нормально мы живём, очень даже весело, — хмыкает Вера, — Постоянно какие-нибудь приключения.
— Тебе совсем не хочется домой? Ты не скучаешь по папе? — гляжу напряженно.
— Скучаю… — Вера жмет плечами, — Зато мама счастливая стала и больше не плачет. Никто не ссорится и меня не ругает. Ещё вы со мной играете и мы всегда вместе. Да и ты, Андрюша, тоже ничего…
— Ну спасибо, — улыбаюсь я, и снова подаю ей руку, перехватывая второй ладонью увесистый букет черемухи.
Пуля отправила нас на прогулку, чтобы помыть полы и приготовить ужин, мы шарахаемся по деревне уже минут сорок и, наверное, пора возвращаться.
— Давай играть в папу и Никиту, — говорит хитро.
— Давай, — киваю.
— Пап, почему коты так любят коробки?
— Не знаю… Они охотники, скорее всего им нравится прятаться и наблюдать…
— Если бы ты был супергероем, то каким?
— Робокопом, — отвечаю однозначно, — А ты?
— А я — Харли Квин! — гордо произносит мальчик Никита.
— Пап, если бы ты мог загадать всего одно желание и знал, что оно точно сбудется, что бы это было?
— Хотел бы оказаться со своей семьей на необитаемом острове, куда никто и никогда не сможет приехать.
— А замуж мне за кого выходить? — ворчит Вера.
Собираюсь рассмеяться, но внезапно глаза ловят черное пятно в конце улицы. Вытягиваюсь в струну, тревожно сводя брови, задираю нос и щурю глаза, словно собака-ищейка. Два шага назад вместе с Верой, чтобы выйти из обзора кривой улицы, а затем вперед — три шага, внимательно вглядываясь. В голове звучит противный писк, будто меня опять контузило, горло перехватывает спазмом, грудь бьёт тяжелым молотом. Черемуха падает на землю.
— Вер… — говорю тихо, не поворачивая на неё головы, — Сходи-ка к бабе Свете.
— Зачем? — удивляется.
— Сходи. Она одна заскучала… — глаза смотрят только вперед, сердце загнано колотится.
— А ужин? — тянет Вера.
— Не готов ещё… Баба Света тебя покормит… Ты только одна домой не иди, темнеет, меня подожди…
— Ну ладно, — неуверенно произносит Вера, отпуская мою руку.
Слышу за спиной шарканье ее кроссовок о сухую землю. Земля пересохла, мы очень ждали дождя. Шорох такой, будто кто-то чистит обувь металлической щеткой. Я оборачиваюсь.
— Стой… Иди ко мне, — я приседаю на корточки, жду когда она подойдет, вместе со своим букетом.
Опускаю руки на её детские плечи, смотрю в её доверчивые и черные, как угольки, глаза, до боли закусывая щеки.
— Вера, если я за тобой не приду… или приду не я, ты не бойся… Это снова такое задание… шпионское. Возможно, нам с мамой и правда лучше будет съездить в больницу, за братиком. Или я съезжу один и всё узнаю…
— Ладно… — кивает Вера, — А ты чего так расстроился?
— Я не расстроился, — нервно отвечаю я.
— А зачем плачешь?
— Я не плачу, — говорю взвинченно.
— Не плачешь, но хочешь… — настаивает Вера.
— Вечно ты говоришь какую-то ерунду!
Я подаюсь вперед, крепко прижимаю к себе ее голову, задерживая дыхание. То, что я хочу, ещё не значит, что буду. Мы с Пулей договаривались принять финал с достоинством. Мы пытались его избежать, но видимо где-то попались, сойдя с маршрута всего на сантиметр. Есть такое понятие, как последний бой, когда ты заранее знаешь, чем он закончится, и уже не ждешь ни помощи, ни спасения, даже не надеешься на удачу. Рыцари снимали доспехи, офицеры — мундиры, солдаты — каски. Видимо и мне пора.
— Иди, — говорю шепотом.
Не могу отпускать её сам, но тянуть нельзя. Пуля одна, а около дома стоят два больших внедорожника. Вера, как будто что-то чувствует и не разжимает руки, обхватывающие мою шею. А время идёт, возможно Пулю сейчас мучают. Втягиваю запах детских волос, которые уже успели пропитаться черемухой, сглатываю ещё раз. Хороший запах, родной.
— Давай, Никитка, иди, — говорю собрано, как будто мы до сих пор играем, — Пока…
— Пока, пап, — тихо отвечает Вера и отпускает меня.
Поднимаюсь, глядя под ноги, разворачиваюсь и иду. Оборачиваться не буду, счет только на один, глаза ловят первую, упавшую на землю каплю. Я не заметил, что тучится. Мысленно, я готов увидеть в доме всё, что угодно. После всего, что мы натворили — логичен любой исход. Можно обойти дом со стороны соседей и взять в сарае топор, возможно я успею вырубить одного. Но сколько человек приехало на двух машинах? И я больше не хочу никого убивать, я слишком привык жить мирно.
Страшно? Да. Но мы друг другу пообещали.
У дома стоят двое мордоворотов, совсем не похожих на официальных охранников, слишком бандитские морды. Они обращают на меня внимание ещё издалека, напрягаются, но видят, что я иду сам и с пустыми руками. Собираюсь пройти мимо них к крыльцу, но тот, что здоровей тормозит меня, ощупывает карманы и поясницу, потом молча пропускает. Сначала мне ничего не видно из-за чужих, широких спин, затем, почувствовав меня, расступаются. Периферийное зрение уже всё посчитало: помимо Шереметьева, в комнате ещё трое, у двоих — кобура, у того, что ближе к окну — ствол уже в руке. Но счет снова на один — только на Пулю.
Она сидит на табуретке у накрытого на троих кухонного стола, на нём жареная картошка и графин молока. Спина прямая, руки опущены на колени. Сегодня её не били. Я горжусь ей, потому что она все ещё держится и не плачет. Настоящая стойкая, стальная пуля. Видит меня, поджимает губу и старается не моргать, хотя глаза уже влажные.
Пуля резко, коротко всхлипывает, но улыбается. Я смотрю на неё не отрываясь, думаю, это наш самый длинный взгляд, собравший в себя все, которые когда-то были.
— Где Вера? — слышу злобное, слева.
Не знаю, как именно он нашел нас, по камерам или Веру узнал кто-то по фотографии, не уверен, знал ли он наверняка, что она не утонула, а поехала с нами. Но теперь знает, в доме полно детских вещей, да и ужин на троих говорит очень красноречиво.
— У соседей. Сам найдешь, — бросаю с ненавистью.
— Поискать? — отзывается один из бойцов.
— Позже, — холодно отвечает Шереметьев.
Я делаю несколько шагов вперед, встаю рядом с Пулей, спиной к открытому окну. Забавная иллюзия, бежать некуда, но у нас и так были неплохие шансы — примерно пятьдесят на пятьдесят: никогда не найдут или найдут однажды.
Я перехватываю её руку, Пуля крепко сжимает мои пальцы, мы оба смотрим не друг на друга, а перед собой, на Шереметьева. В его глазах немая ярость, в комнате удивительная тишина, которую он нарушает первым.