— Очень хорошо устроились, — говорит язвительно, оглядывая наш дом.
Расхаживает из стороны в сторону, подходит к советскому серванту и замирает у стекла. Там стоит наша единственная фотография. Однажды мы бродили по набережной в Астрахани, и меня попросили сделать снимок семьи туристов на фотоаппарат мгновенной печати, я тоже попросил их пожертвовать одним кадром. Фотка получилась хорошей: Вера обнимает меня за шею, Пуля прильнула ко мне всем телом, обе целуют меня в щеки, с двух сторон. Шереметьев долго рассматривает снимок, затем опускает взгляд ниже, к деревянной полке с Вериными игрушками, тетрадками, прописями, карандашами и пластилином, который давно смешан в грязно-фиолетовый, тем не менее до сих пор прекрасно лепится.
— Вот скажи мне, Полина, это того стоило? Нищета помойная, бега и карандаши, заточенные ножом, — говорит брезгливо, отходя от серванта.
Я сжимаю её руку крепче, чтобы не отвечала, но Пуля — есть пуля…
— Стоило, — произносит гордо.
Шереметьев кривится.
— Всё ещё рассчитываешь на какое-то чудо?
— Нет, — коротко отвечает она.
— Ты изменяла мне в моём же доме, Полина, — он расхаживает из стороны в сторону, будто зачитывает приговор перед исполнением наказания, — Ты предала меня... Ты слила на меня компромат…
Слова звучат совершенно бездушно, словно их произносит не человек, а холодная, пустая машина.
— А ты… — Шереметьев поднимает на меня взгляд, полный огня и гнева, — Должен был охранять моего ребёнка, а в итоге его украл и инсценировал его смерть… Мотал мне нервы…Трахал мою жену… А ещё обещал, что я сдохну в страшных муках… У меня есть для тебя плохие новости…
Успеваю только злорадно хмыкнуть.
— Пап? — раздаётся тоненько за спиной, и моё сердце просто обрывается.
Чувствую, что Пуля тоже дергается. Видимо, без психологической травмы теперь не обойтись.
— Вера! — оборачивается Шереметьев, подхватывает её на руки, прижимая к груди, несколько раз крепко целует и от этого вида меня выворачивает, — Доченька моя! Любимая! Родная!
Из её рук сыпется черёмуха из большого букета Пули, похоже подобрала на дороге. Она так испуганно на меня глядит через его плечо, что Пуля сжимается ещё сильнее, и снова нервно подпрыгивает. Я глажу большим пальцем её кисть, пытаясь успокоить.
— Как дела, моя девочка? — спрашивает Шереметьев, — Почему ты так выглядишь? Что же с тобой наделали? Ничего, ничего скоро мы поедем домой... Погоди ещё немножко… Всё будет хорошо…
Вера какое-то время терпит, а потом крутится, выпутываясь из объятий, слезает с его рук, пятится спиной, натыкается на мордоворотов, испуганно вздрагивает и пятится в другую сторону, через сервант, к столу, пока не оказывается рядом с нами.
— Иди сюда, — недовольно говорит Шереметьев.
— Я хочу с мамой, — насторожено произносит Вера, и впивается пальцами в подол Пулиного платья.
Мы переглядываемся. Детям на войне не место, а обстановка сейчас такая, что даже шестилетний ребенок понимает, что дела идут плохо. Пуля разворачивает её лицом к себе, гладит волосы, лицо, проводит пальцами по плечам и сжимает её маленькие ладони. Горжусь тем, как она держится, не смотря на свою привычную эмоциальность. Мы не хотим напугать Веру.
— Милая, — Пуля пытается улыбнуться, — Мы хотели сделать тебе сюрприз. Погостишь немного у папы, он соскучился. А потом мы договоримся, как будем жить дальше. Может быть ты будешь жить у нас по очереди…
— Нет! — взвинчено встревает Вера, — Я хочу жить с тобой и Андреем. И в гости я не поеду! Меня опять закроют, а я хочу здесь, с вами!
— Солнышко…
Вера начинает плакать. Так неожиданно и резко, что внутри в очередной раз всё обрывается. Она виснет на шее Пули и ревет, совсем как маленькая, громко и звонко, заходясь нарастающим плачем. Держится за неё так крепко, что мне очень тяжело на это смотреть.
— Вера, это ненадолго, — продолжает Пуля, гладя её по спине, только чувствую, что голос уже сдаёт, — Нам всё равно нужно завершить дела… мы обязательно…
— Мама, я никуда не поеду! Я тебя не оставлю! — Вера не унимается и трясётся мелким ознобом, — Андрей, не отдавай меня! Пусть останется только папа, чтобы вы все втроём помирились! Слышишь, Андрюша!?
Из легких вырывается тонкая струйка воздуха, я смотрю только под ноги, потому что не могу на это смотреть. Я видел многое: смерти, травмы, взрывы, вспоротые кишки, но то, что я испытываю сейчас, не может ни с чем этим сравниться.
— Мама! Ну мама! — истерично кричит Вера.
Не выдерживаю, хватаю её на руки, поднимая в воздух, перехватываю одной рукой её голову, стираю ладонью слёзы, изо всех сил стараюсь собраться и источать спокойствие, но не уверен, что выходит.
— Тише! Ну чего ты так завелась? Папа тебя любит! И мы ещё увидимся… Мы обязательно приедем…
— Я никуда не поеду, Андрей! — визжит она, цепляясь в меня мертвой хваткой, одновременно впиваясь ногтями, руками и ногами, — Ну Андрюша! Я же знаю, что ты самый сильный, скажи им чтобы ушли!
— Заберите ребёнка, — холодно звучит впереди меня.
Это жуткое наказание: чувствовать, как Вера изо всех сил пытается за меня держаться, а ее отрывают с корнями и утягивают в сторону. К сожалению, у меня нет супер способности стрелять из пальца и в одиночку справиться с пятью вооруженными людьми. Если просто начать дёргаться, боюсь пристрелят прямо при Вере, и ей будет о чем рассказать психологу. У Пули тоже сдают нервы, на мгновение она успевает поймать в воздухе ее руку, но ее кисть сразу пустеет.
— Мама! Ма-ма!!! — надрывается Вера из маленькой деревянной веранды.
— Ребенка против меня настроили… Какие же вы конченные твари… — злобно говорит Шереметьев.
Слышу едва различимый скулеж, крепко сжимаю холодные, бьющиеся в треморе пальцы. Держись, Пуля… Держись, моя любимая…
— Папа, не убивай их! — истеричный визг доносится из открытого окна, по отливу барабанят капли, — Папа! Не надо! Пожалуйста! Я сама с ними побежала! Я сама подстриглась!
Обреченный крик режет по живому, Вера, судя по звукам, пытается бороться, взвизгивает, воет. Вопли разносятся по дому, рвут душу в клочья, по морде Шереметьева можно сказать, что хоть что-то человеческое ему не чуждо. Стоит белый, как мел.
— Андрюша! — детский голос звучит совсем далеко, но никакого облегчения это не приносит.
Сглатываю, закусив губу до крови, глажу Пулю по коротким волосам и по шее, вдоль позвонков, наклоняюсь, замерев и подрагивая целую в макушку, отправляя вниз густой воздух из легких.
— Я даже рад, что ты будешь жить с этим всю оставшуюся жизнь … — мрачно говорю я, — Всё можешь купить, кроме любви и преданности…
— Ноги ему прострелите, — цедит Шереметьев железно.
Секунда.
Два коротких, глухих звука выстрела пистолета с глушителем похожи на треск сломанной ветки черемухи. Я валюсь на колени, Пуля ахает, но хватается за меня, пытаясь удержать. Из горла вырывается сдавленный скрежет, вытекая вместе с болью и кровью. На мгновение откидываю голову назад, дышу через рот, подхрипывая, и вновь возвращаю голову к Пуле. Она смотрит мне в глаза, удерживая моё тело, губы трясутся. Всё-таки не выдержала — плачет, но не так, как Вера, а тихо. Хотелось бы выглядеть мужественно, но боюсь, что выходит плохо, но я пытаюсь нервно улыбнуться.
— Ещё! — чеканит Шереметьев и новый выстрел приходится на правое бедро, Пуля уже не может меня удержать.
Падаю, откашливаюсь, переношу весь свой вес в ладони, переворачиваюсь, упираюсь спиной в стену, хриплю. Пуля падает вслед за мной, хватает моё лицо руками, поддерживая голову. Я стараюсь на неё не смотреть, забывая про то, о чём мы договаривались, но через прикрытые ресницы вижу гигантские слёзы, срывающиеся по её щекам и огромные, полные боли глаза.
— Я тебя люблю, — вздрагивая, шепчет Пуля.
— И я… — выгибаюсь, корчусь, — тебя люблю…
Боль становится просто неимоверной, заполняя моё тело ледяным, могильным холодом, чувствую, что вот-вот отключусь, а значит буду позорно добит. Как жалко.