Мы паркуемся вдоль других машин автопарка Шереметьевых. Я открываю свою дверь, киваю новым людям и помогаю Вере выбраться из салона. Уши тут же ловят очень громкие звуки музыки, доносящиеся из дома.
Что это? Лицо кривится в недоумении, девочка поправляет лямки своего рюкзака. Вера сказала, что отцу пятьдесят пять, моя мать немного старше, но даже она такое не слушает. Хотя у богатых свои причуды. По территории разносится страдания Ирины Муравьевой из песни «Позвони мне, позвони». Я не уверен, видел ли я этот фильм, просто знаю, что эта песня именно оттуда, наверное, это наш культурный код — знать наизусть то, что полностью никогда не видел. Вера ловит мой растерянный взгляд и жмет плечами.
— Мама такое любит, — бросает мимоходом и двигается к дорожке.
Мама? Лицо кривится ещё сильнее. Маме точно тридцать? Может её очень хорошо отреставрировали? Мисс Воронеж выглядит, как человек, который от скуки приглашает на выступление в свой сад Тимати и Егора Крида. Пока мы идём к дому, голос смолкает, а вот мелодия проигрыша только набирает ход, электрогитары звучат старомодно и немного нервно. Нет, очень нервно. Я снова поднимаю глаза к открытому окну второго этажа и вижу сквозь прозрачный тюль, как Мисс Воронеж скачет по комнате и танцует что-то совсем неистовое. Уже привычная отдача бьет в грудь, я опускаю глаза на брусчатку, но почти сразу возвращаю их к окну. Впервые замечаю до какой степени тревожно звучат клавишные, гитара и трубы, а танец хозяйки дома, под всю эту вакханалию напоминает скорее танец неуравновешенного человека с психическими отклонениями. Каждое движение настолько дёрганное, обреченное и отчаянное, что в комплекте с сокрушительным проигрышем, продирает до костей. Хочется выключить и остановить её, но глаза не могут перестать смотреть, а она — двигаться. Меня отрывает только шевеление сбоку и привычка реагировать на каждый шорох и треск ветки. Но это всего лишь Вера, вновь заметившая мой ступор.
— Наверное, папа уехал, — говорит громко, но совершенно нормально, будто давно привыкла наблюдать такую картину.
Я не сразу замечаю, что Клара уже ждёт нас у крыльца, в голове стучит финальная отбивка барабанов, и я пытаюсь представить, как Мисс Воронеж закончила свой танец. С последним боем наверху что-то грохается и бьется. Собираюсь. Громкие звуки меняются на более плавные, почти ласковые, гитарные.
— Как прошел день? — Клара тоже абсолютно невозмутима, словно мне одному кажется, что что-то здесь явно не в порядке.
— Нормально, — киваю я, — По плану.
— Андрей — молодец, — говорит Вера.
— Ну и хорошо, — Клара опускает руку на её плечо и подталкивает к входной двери, затем сдержано мне улыбается, — До завтра.
— Угу, — мой медленный, задумчивый кивок означает, что я снова не здесь.
Я слушаю звуки со второго этажа. Трек-лист у хозяйки что надо! Сразу за Ириной Муравьевой за дело взялся Муслим Магомаев. Я не могу обернуться, чтобы посмотреть танцует ли она, потому что на меня смотрят прямо в упор двое охранников у ворот. Поэтому я медленно иду по тропинке и под бархатный бас, вспоминаю как в детстве смотрел Бременских музыкантов.
За спиной хлопает балконная дверь и звук сразу становится тише, но полностью не смолкает. Чувство тревоги тоже звучит тише, но не исчезает. Есть ощущение, что я попал в красивую резиденцию, в которой содержат душевнобольных, их прячут по комнатам и не пускают к солнечному свету.
Значит, приживусь…
Глава 6
Андрей
Сегодня на ней надеты обычные балетки, черные кожаные, с двумя буквами «с» направленными в разные стороны. Думаю, это какой-то бренд. Она сидит ко мне спиной, на траве, в белой майке и белой длинной юбке, до самых пят, но края подняты выше колена. Вера расчесывает её длинные, темные волосы, пытается сделать ей хвостики. Выдрала пару тонких клоков, но хвостики так и не собираются. Вера безостановочно трещит, а Мисс Воронеж молчит и выглядит немного помято. Значит вчерашние танцы были пьяными. Хотя, даже если бы она говорила, я бы скорее всего не слышал, потому что стою поодаль, у стены дома, и могу определить наличие разговора по движению головы, шеи и плеч. Ветки яблони отбрасывают густые тени на их фигуры. После того, как надежда собрать хвостики полностью рухнула, они перемещаются, усевшись ближе к стволу, прячась от палящего солнца. Теперь спиной ко мне сидит Вера, а Полина — напротив. Она бросает на меня два коротких, сухих взгляда и возвращает внимание к дочери.
Мне ужасно душно в этом костюме, спрятаться в тень — некуда, но больше всего меня раздражает не это. Прямо над головой Веры довольно низко склонилась одна из ветвей старого дерева, огромное яблоко так низко висит и ветвь прогибается от тяжести, что кажется яблоко вот-вот сорвется вниз и ударит Веру по голове. На земле уже лежит с десяток таких же. Возможно, это профессиональное — замечать опасность, но Мисс Воронеж не может этого не видеть. Закусываю губу и сверлю ветку сосредоточенным взглядом, ловлю на себе ещё один такой же взгляд, но короткий. Вскользь переглядываемся ещё раз, после чего я полностью бросаю наблюдение за веткой, лишь бы успеть поймать её недовольные, зеленые глаза. Ловлю. Киваю. Веду свои вверх, показывая, чтобы подняла голову. Поднимает и тут же отворачивается.
Чёрт! Ну ты же мать! Подними ещё и задницу и оторви это долбанное яблоко! Сидит, не шевелится, перебирает тонкими пальцами края юбки, опустив подбородок на колени. Начинаю кипеть, хотя внешне выгляжу абсолютно спокойным. Возможно, мне кажется, но ветка будто опустилась немного ниже, а ухо уже ловит призрачный треск, а за ним — детский плач. Пока всё тихо, но на месте мне не стоится. Я делаю пару быстрых шагов вперед, после чего немного замедляюсь, но всё равно достигаю яблони за пару секунд. Фантомный звук соединяется с реальным, ветка рвется, большое красное яблоко зажато в моей ладони, пока я нависаю тенью над Шереметьевыми, и смотрю на старшую почти в упор.
— Уволен, — говорит холодно, железно и до остервенения спокойно.
Что? Почему? Ты больная?
— Ну зачем, мам? — капризно стонет Вера.
— Уволен, — повторяет ещё более стервозно, а я от неожиданности не могу двинуться. Такого скоростного увольнения я не ожидал.
— Мам, да он нормальный! Он мне нравится, — впервые в жизни меня защищает кто-то такой маленький.
— Мне не нравится! — цокает злобно и грозно на меня зыркает, — Чё ты лезешь?
— Оно висело прямо над головой… и…
— Над коленом! — не даёт говорить, — С твоей точки — над головой, с моей — над коленом, я ближе, мне лучше видно.
Растерянно хмурюсь и свожу брови, немного сдавая назад.
— Колено не жалко? — решаюсь спросить.
— Нет, не жалко, — отрезает действительно безжалостно, — Надо знать, что прилететь может, где угодно и когда угодно, даже если место и люди рядом кажутся безопасными. И вообще, это не твоё дело!
— М, — коротко и разочаровано отвечаю я.
— Уволен!
Хмыкаю, затем тянусь к ветке над её головой. Этого яблока не было видно, но оно висит ровно над её темечком, а размером ещё крупнее предыдущего. Срываю, затем пригибаюсь и мягко бросаю яблоки вниз, в её светлую юбку, между колен. Струящийся материал пригвоздило к земле, красное на белом смотрится очень красиво. Лишь бы не зафиксироваться ещё и на этом, чтобы не было, как со шпильками, которые до сих пор не дают покоя.
— Мам, да он даже не захотел слушать твои секреты! — тоненько доносится за спиной, и я вновь иронично хмыкаю.
Две мошенницы: маленькая и большая. Так и думал, что это была проверка на вшивость, должен отдать должное, Вера отыграла очень реалистично, с неподражаемой детской искренностью.