Я работаю у Шереметьевых десять дней, и официально нарекаю этот день самым чокнутым из всех предыдущих. Сижу в своем деловом костюме и галстуке на идеально выстриженной, сочной, зеленой траве, широко разведя полусогнутые ноги в стороны, и катаю футбольный мяч Вере, которая сидит в похожей позе, но с прямыми ногами, буквально в двух с половиной метрах от меня, напротив. Клара стоит у стены особняка, одной рукой навалившись на фактурное здание, второй — держится за сердце. Вера совсем её загоняла, но не хочет заходить домой, потому что по времени у неё прогулка. Пуля гулять не вышла, но её присутствие слишком хорошо ощущается.
Перед тем, как снова прокатить мяч по траве, смотрю на наручные часы. Один час, сорок минут. Ровно столько мы гуляем. Ровно столько из окна спальни Мисс Воронеж на всю огромную территорию звучат «Желтые Тюльпаны». Раз за разом, без передышки. В целом, музыка из советских кинофильмов была не так плоха. Мне кажется, скоро у меня начнется нервный тик. Вера тоже танцевала буквально первые три-четыре подхода, и судя по лицу, тоже устала это слушать.
— Мама любит Наташу Королёву? — спрашиваю нахмурившись.
— Нет, мама не любит Клару. А вот Клара не любит Наташу Королёву, — Вера жмет плечами.
Так и знал, что у данного перфоманса есть свой смысл.
— Почему?
— Они сегодня поссорились, — безэмоционально отвечает малышка и даёт мне новый пас, — И с папой поссорилась. И вообще, мама сегодня со всеми поссорилась.
Сразу чувствуется, что у ребёнка выходной и она успела наслушаться.
— Почему? — говорю я.
— Её гулять не пустили, — вздыхает Вера, а у меня вырывается короткий, ироничный хмык, заглушаемый «Желтыми Тюльпанами», — У неё насморк. Клара сказала, что мне нельзя заражаться, потому что грипп ходит, свинячий. А мама сказала, что сами они свинячии, и она никуда не ходит, чтобы им заразиться. Просто уснула с открытым окном и замерзла, и вообще может не подходить ко мне близко и не целоваться. А её все равно не пустили.
— А что будет, если не слушаться и спуститься? — запускаю мяч ещё медленнее.
— Не знаю… — вздыхает Вера, — Папа будет ругаться и вредничать, мама будет плакать.
— М…
Видимо, настроение у Пули сегодня особенно зловредное, потому что досталось и мне. Она ни разу не выглянула, хотя в последние несколько дней я всегда видел её в окне: утром, по дороге к крыльцу, за Верой, и вечером: в том же направлении. Плюс, они всегда выходили в сад, хотя бы на полчаса. Работала схема со счетом на восемь, когда Мисс Воронеж достается времени в четыре раза больше, чем Вере. Но я ощущаю себя в полной безопасности, ведь мне выдали черную кепку с козырьком и пафосной надписью «security».
О том, что у нас закрутился роман никто не знает. Вообще никто, даже сама Пуля. Возможно, догадывается, но я не уверен. Наши взаимоотношения настолько платонические, что мы даже не здороваемся, просто продолжаем играть в гляделки. Впервые за долгое время у меня хорошее настроение. Всё настолько забавно, что очень сложно не улыбнуться. Я видел господина Шереметьева всего несколько раз, и у меня нет никаких сомнений: даже если… когда-нибудь… и как-нибудь… мне тут же открутят голову. Возможности остаться наедине, чтобы хотя бы перекинуться парой слов — вообще нет, во дворе всегда есть люди и, как минимум, Вера, входить ночью в дом, чтобы ещё раз случайно столкнуться, — нельзя. А настроение всё равно хорошее.
Не выдержав, Клара идёт к крыльцу, скрываясь в дверном проёме. Как по заказу, «Желтые Тюльпаны» звучат намного тише, значит Пуля всё-таки за нами шпионила и точно видела, что я всё время поднимал голову к её окну. Вера совсем потеряла интерес к игре, вяло катает мяч и зевает, а потом поднимается с травы и отряхивает розовые лосины. Я встаю вслед за ней, чтобы проводить до двери, бросив в окно последний взгляд. В обозрительной видимости комната пуста.
Медленно плетемся к дому, шаг в шаг, Верин локоть задевает мою ногу, а бесячая музыка девяностых до сих пор играет где-то на подкорке.
— Желтые тюльпаны… — тихо, под нос пропевает Вера.
— Оу-о, — так же тихо добавляю я.
Говорят, американцы используют специальные секретные методики для создания элитных военных ботальонов, отличающихся особой выдержкой и подготовкой. Ставят эксперименты над психикой бойцов и манипулируют сознанием: дают психотропы, бьют током, вводят в коматозное состояние, а потом программируют на какую-нибудь кодовую фразу или песню, зацикленную многократно. При необходимости, эта песня или фраза будет звучать из динамиков, убирая неврозы и страх. Говорят, что такие бойцы настолько зомбированы, что в них полностью стирается инстинкт самосохранения, и на поле боя им нет равных, потому что они совсем не боятся за свою жизнь и готовы сражаться даже с четырьмя простреленными конечностями, до тех пор пока пуля не войдет прямо в лоб. Всегда считал, что это просто армейская байка и полная чушь. Теперь думаю, что в теории — возможно.
«Желтые тюльпаны» звучат в голове уже сутки. За это время не поймал ни одного военного флеш бека, сплошь: зеленые глаза, капли прохладной воды, струящиеся по горячей шее, острые колени под тканью юбки и плохо спрятанная улыбка. Даже сейчас, сидя в Центре детского развития, в ожидании Веры, я думаю не о том, как комично выгляжу, примостившись на маленьком детском стуле, со своим ростом и комплекцией, а о Пуле. Диваны заняты, пришлось расположиться здесь, за столиком с карандашами, раскрасками и цветной бумагой. Руки двигаются сами собой. Что это, если не зомбирование? Через плечо наблюдаю за тем, как на меня смотрят ожидающие детей мамаши. Согласен. Взрослый дядька в деловом костюме и непослушным, желтым листом в руках, выглядит очень странно. Но «Тюльпаны» звучат, а пальцы — делают. А кому? Зачем? Не так уж и важно.
Выходит совсем непохоже, я не умею складывать оригами, но заняться здесь всё равно нечем, и я раз за разом разбираю бумажный цветок и пробую пересобрать что-то более внятное.
В какой-то момент даже выходит, но я все равно ломаю конструкцию, чтобы взять дополнительный отступ и лучше согнуть лепестки.
Вера выходит из кабинета предшкольной подготовки в тот момент, когда я смотрю Фиксиков, вместе со всеми остальными скучающими. Бумага уже собрана в аккуратную стопку, улика лежит в кармане пиджака. Оставлю на память. На сегодня — всё, можно ехать домой. Есть ощущение, что Мисс Воронеж снова не выглянет в окно, как и утром, и я не имею понятия, как её оттуда выманивать. А я не видел её двое суток. Почему-то снова вспоминаются Бременские музыканты и Песенка Трубадура, что звучала из её спальни. Ну нет… Я никогда не был романтиком. Даже, если бы двор был абсолютно пуст и Пуля не была бы замужем… Хотя… Да нет, точно нет.
Всё оказывается куда проще, чем я думал, даже слишком хорошо, и особенно непривычно, потому что совершенно не свойственно.
Я замечаю её на крыльце, как только выхожу из машины, чтобы открыть Вере заднюю дверь. Пуля стоит рядом с Кларой, нижняя часть лица скрыта медицинской маской. Меня посещает мощное дежавю, как на войне, когда ты сталкиваешься с противником в ближнем бою, там, где совсем этого не ожидал, и у тебя есть всего доля секунды, чтобы сориентироваться первым. За моей спиной стоят люди, ответственные за входную группу и ворота, Вера прыгает с ноги на ногу, ожидая, когда я достану из багажника её спортивную сумку, а я истерично ковыряюсь пальцами в автомобильной аптечке, пытаясь оторвать от гофрированного блистера пару таблеток импортного аспирина. Больше — жуткое палево. Да и так палево… Прячу руку в карман, во вторую беру сумку, закрываю багажник, и с невозмутимым видом иду вслед за Верой. Догоняю её, осторожно поправляю капюшон тонкой ветровки. Сегодня немного прохладно. Дальше счет на два: брусчатка, крыльцо, брусчатка, крыльцо. Когда останавливаемся, тоже на два: крыльцо, Клара. На войне Пуля могла бы быть перехватчиком, знаю, что стоить увеличить счет и взглянуть на нее всего раз — затянет, и я тут же спалюсь, поэтому рисковать не стану. Не обращаю на неё никакого внимания, пока монотонно отвечаю на вопросы Клары о том, как прошёл Верин день. Но перед тем, как вся троица собирается разворачиваться к двери, всё же смотрю. Всего один раз. Но довольно пронзительно. Счет снова на два: зеленые, недовольные глаза — капюшон. Под ногами всего две ступени, попрощавшись, спускаюсь с них не спеша, боковым зрением наблюдаю, как они выстроились друг за другом, чтобы войти в дом. Сначала — Клара, за ней — маленькая Вера, и Пуля, опустившая ладони на её плечи. Будь умницей, выбери правильный момент.