— Моя работа - обеспечивать вашу безопасность, Александра Викторовна. Для этого мои руки должны быть свободны. Если на нас нападут, пока я держу вашу блестящую игрушку, вы умрете первой.
— Ты невыносим, - шипит сквозь стиснутые зубы.
— Я профессионален.
Санни фыркает, швыряет телефон в сумку и идет ко входу, громогласно цокая каблуками.
Я следую за ней, как тень, существующая на дистанции двух метров.
Внутри зала пахнет лицемерием. Люди с бокалами курсируют между лотами - картинами современных художников, которые выглядят как мазня, но стоят как крыло «Боинга».
Захаров уже здесь, кивает мне издалека - короткий, деловой жест, означающий: «Бди».
Я киваю в ответ.
Санни вливается в толпу: улыбается, целует воздух возле щек каких-то расфуфыренных женщин, смеется над шутками мажоров. Светская львица (или как их там?) в своей стихии. Но я вижу, как она нервничает, и заливается шампанским - бокал за бокалом. Официанты только успевают менять пустую посуду на полную.
Плохой знак.
Алкоголь для нее - не удовольствие, а топливо для бунта.
— Принеси мне воды, - бросает она через плечо, когда останавливаемся у картины, изображающей хуй его знает, что.
— Бар в десяти метрах, - отвечаю я, изучая периметр. Слева - выход на террасу, справа - кухня. Пожарные выходы свободны.
— Я сказала - принеси. У меня каблуки, мне тяжело ходить.
— Сядьте на диван.
Санни резко поворачивается - алкоголь делает свое дело и ее чуть не заносит на этом вираже. Она снова набралась - глаза лихорадочно блестят, перекошенное капризами лицо идет красными пятнами.
Я с тоской вспоминаю, что если бы не плечо, то в это время мог бы быть «в поле». Вместе со своим законным правом свернуть шею любому, кто посмотрит на меня вот так. Правда, «в поле» на меня обычно смотрел оптический прицел, а у него существует только одно выражение «лица».
— Ты издеваешься? - шипит Захарова-младшая, даже не пытаясь понизить голос, чтобы не привлекать внимания. На нас уже косятся. Мне лично плевать. - Ты специально меня позоришь?! Все водители носят сумки, приносят воду и целуют в задницу, если им прикажут!
— Я не все, - смотрю на нее сверху вниз. - Хотите пить - идите к бару. Я провожу.
— Пошел к черту, Аггер.
Она разворачивается и намеренно идет в самую гущу толпы, туда, где стоят журналисты.
Я напрягаюсь.
Есть одно, что объединяет «спецуру» и «денежные мешки» - мы все одинаково сильно ненавидим журналистов, потому что они редко думают о последствиях своих громких писулек. И готовы пойти на все ради сенсации.
Быстро изучаю взглядом собравшуюся тут братию, сразу выхватываю взглядом лысоватого типа с бегающими глазками в прямоугольных очках без оправы. Когда становится ясно, что Захарова идет прямо к нему, от счастья его рожа натягивается на череп, как на барабан. Улыбка растекается в зверином оскале. Могу поспорить, в этой непропорционально большой голове уже вовсю щелкает калькулятор суммы гонорара, который он получит, как только эта тупоголовая рыбка откроет рот.
А вот Санни, судя по тому, что идет к «очкарику» прямой наводкой, прекрасно его знает. И его - и последствия их разговора.
Она собирается устроить скандал: наказать отца за то, что он приставил к ней меня, а меня - за то, что не прогибаюсь.
Я ищу взглядом Захарова - мне нужно его «одобрение» чтобы вмешаться на публике, тем более, что формально журналюга ничего угрожающего ее жизни не делает - он ее не то, что убить не хочет, он ей ноги готов целовать за каждое выскочившее из ее рта слово.
Захаров надвигающуюся бурю не видит - увлечен разговором с какими-то «смокингами». А Диана, злобно ухмыляясь, потягивает вино.
— О, Александра Викторовна! - «Очкарик» расплывается в улыбке, почуяв сенсацию. Наводит на неё диктофон. - Прекрасно выглядите!
— Спасибо, Геночка!
— Как дела у папы? Говорят, у «Транс-Логистик» проблемы на таможне?
— Проблемы? - Санни смеется слишком громко и резко. - У папочки не бывает проблем, Геночка, у папы бывают только расходы. Знаешь, сколько он заплатил, чтобы замять историю с моим прошлым водителем?
Похуй на отсутствие санкции - я делаю шаг вперед, сокращаю дистанцию.
— Александра, может быть… - журналюга подвигается ближе, его глаза начинают алчно блестеть, - … поделитесь подробностями?
— О, это очень интересно! - Ее несет. Тормоза отказали. - Папа вообще любит платить. За молчание, за законы, за людей… Он даже мне платит, чтобы я принимала цветы от кого нужно, потому что тогда одна очень важная сделка будет… Как это говорят? На мази?