Она сказала два десятка слов от силы - но они производят эффект разорвавшейся бомбы; окружающие начинают оглядываться, после короткого затишья расползается хищный шепот.
И Захаров, наконец, отвлекается от разговора, впивается взглядом в дочь.
Его лицо бледнеет, стакан с коньяком с грохотом опускается на поднос проходящего мимо официанта.
Это красная черта. Если бы она просто в очередной раз себя опозорила - ему было бы определенно насрать. Но она бьет по бизнесу, она говорит вещи, которые нельзя говорить на камеру.
Я действую: преодолеваю расстояние между нами в три широких шага, вклиниваюсь между ней и «очкариком», оттесняя его плечом. Жестко, но в рамках приличий.
— Интервью окончено, - говорю ледяным тоном, взглядом предлагая ему прямо сейчас засунуть диктофон в одно место.
— Эй, полегче! - возмущается «Геночка». - У нас свобода слова! Александра хочет говорить!
— Александра устала. - Я беру ее под локоть, смыкаю пальцы в капкан. - Мы уходим.
— Отпусти! - Санни пытается вырваться, ее штормит так сильно, что упасть мешает только моя рука. - Я не договорила! Я хочу рассказать всем, как мой отец…!
— Замолчите, - наклоняюсь к ее уху, сгибаясь для этого чуть ли не вдвое. - Сейчас же. Или я вас вынесу.
— Только попробуй, пес. - Она смотрит на меня с вызовом пьяного ребенка, который играет со спичками на бочке с порохом. - Ты. Просто. Слуга!
Она замахивается.
Звонкая пощечина разлетается по залу, перекрывая гул голосов и звон бокалов.
Удар несильный - Захарова вложила в него больше обиды, чем силы. Но он публичный.
Тишина падает на зал мгновенно, все до единого взгляды устремлены на нас.
Камеры вспыхивают, фиксируя момент: дочь олигарха бьет по лицу своего охранника.
Я медленно поворачиваю голову обратно - щека горит, но рожа у меня бесстрастная, мне не нужно зеркало, чтобы это понимать. Меня учили улыбаться даже когда пиздят в лицо стокилограммовые мужики. Но внутри поднимается холодная, черная ярость - не на удар, а на глупость. На то, что эта соска не понимает, в какие игры играет.
— Вы закончили? - спрашиваю тихо.
— Убери от меня лапы, насильник! - визжит она, играя на публику.
Ясно - разговоры бесполезны.
Не говоря ни слова, наклоняюсь, одной рукой перехватываю ее ноги, другой упираюсь ей в поясницу.
Рывок.
Санни взвизгивает, когда закидываю ее на плечо, как мешок. Голова свисает у меня за спиной, задница вертится прямо у меня перед носом. Платье задирается, открывая ноги и бедра, но я успеваю перехватить и прижать ткань ладонью, чтобы не светить ее бельем.
Я все еще охраняю честь этой цацки, даже когда она изо всех сил пытается ее уничтожить.
— Пусти! Ты что творишь?! Скотина!!! - Захарова-младшая колотит кулаками по моей спине, дрыгает ногами.
Вообще плевать.
Я разворачиваюсь и иду к выходу сквозь толпу - люди расступаются перед нами, как море перед Моисеем. Иду ровным, солдафонским шагом, и плевать мне на вспышки камер и дикий ор Санни пополам с таким матом, который я не слышал от своих ребят даже когда по нам работала авиация.
Задерживаюсь только на секунду, чтобы встретиться взглядом с Захаровым: он стоит белый как полотно и раздраженно кивает, как бы говоря «Уноси ее на хер!»
Мы выходим на улицу. Прохладный воздух остужает мою пылающую щеку.
Поздравляю, Аггер, тебя впервые ударила баба.
Я подхожу к машине, открываю заднюю дверь и сгружаю свою ношу на сиденье. Не бросаю, но и не укладываю нежно. Просто сажаю на место.
— Ты животное! - орет Александра, пытаясь выбраться.
— Сидеть! - рявкаю я.
Мой голос сейчас - это точно не голос водителя. Это рявканье командира, который привык, что его приказы выполняются даже под плотным огнем.
Санни замирает, вжавшись в спинку сиденья. Её глаза стремительно расширяются от страха, трезвеет она вообще за считанные секунды.
— Еще одно слово, - я нависаю над ней, уперевшись руками в проем двери, - и я свяжу вас скотчем. Я не шучу, Александра. Вы перешли все границы.
Захлопываю дверь, блокирую замки и сажусь за руль.
Дорога домой проходит в гробовой тишине.
Александра не плачет - она сидит, отвернувшись к окну, и дышит так, словно пробежала марафон. Шампанское окончательно выветрилось, и на смену ему пришло осознание масштабов катастрофы.
Когда мы приезжаем, тачка Захарова как раз заворачивает во двор - видимо, он уехал сразу после нас.
Я завожу Санни в дом, жестко фиксируя ее локоть в своей ладони. Она не сопротивляется, только время от времени цыкает и бормочет под нос что-то про мои «грабли» и «клешни».