«Гестапо» зацепило.
Я триумфально расправляю плечи.
И тут начинается цирк.
Диана, проходя мимо него, «случайно» спотыкается на ровном месте. Аггер рефлекторно подхватывает ее под локоть. Это длится несколько мгновений, но я вижу, как ее рука скользит по его предплечью, задерживаясь на бицепсе дольше, чем нужно. Как ногти впиваются в ткань пиджака, как будто она хочет разодрать ее до мяса, чтобы просочиться ему под кожу.
Сука.
Мачеха поднимает на него «Ты мой спаситель!»-взгляд, хлопает ресницами, изображая Лолиту.
Господи, меня сейчас стошнит.
— Ох, спасибо, Александр. - Диана продолжает цепляться за его руку своей куриной лапой.
Меня накрывает волна горячей, липкой злости. Не потому что я ревную этого каменного истукана - боже упаси! А потому что она трогает его - моего телохранителя, мою игрушку!
Аггер аккуратно, но твердо снимает ее руку и отстраняется.
— Смотрите под ноги, - сухо говорит он без намека на ответную улыбку.
Мачеха краснеет, поджимает губы и садится в машину к отцу.
За одно только это унижение я готова снизить градус собственной стервозности.
Аггер открывает мне заднюю дверь.
— Это на тебя так платье подействовало? - не могу удержаться от ехидного комментария. - А если я скажу, что под ним нет белья - ты вернешь мне ключи от «Порше»?
— Слишком провокационно, - говорит еле слышно, когда проскальзываю мимо него в салон. Вибрация его голоса касается моих плеч. - Насчет белья - надеюсь, ты несерьезно, Александра.
— А тебе какое дело, Гестапо? - шиплю я.
— Боюсь, что придется ломать пальцы каждому, кто тоже решит это проверить.
— Тоже? - Теперь и я, как мачеха, тупо хлопаю ресницами. - Ты охренел?!
Он дергает бровью, предлагая мне самой додумать, что означает это «тоже».
Захлопывает дверь… и мое сердце, на минуту споткнувшись, пускается в галоп.
Мне снова категорически нечем дышать с ним в одной машине, потому что его снова как будто слишком много, хотя в салоне «катафалка» столько места, что здесь может слон станцевать.
Боже.
Я кошусь на боковое стекло, потом вопросительно на Аггера, в надежде что он разрешит хотя бы струйку воздуха. Наверное, у меня сейчас взгляд побитой суки, потому что он милостиво опускает стекло ровно на один палец. Я прилипаю к дверце, жадно подставляя рот под струю свежего, наполненного озоновым запахом дождя воздуха.
До ресторана доезжаю исключительно на таком «искусственном дыхании».
А когда Гестапо останавливает машину - впервые не жду, что откроет (хоть за все время, что он работает на папу, делал так раз или два) и сама выскакиваю наружу, чуть не навернувшись с высокой подножки на своих логотиповых каблуках.
Мне нужно выпить, боже.
Много.
Чтобы мир снова заиграл разноцветными красками - сейчас он стал предательски моноцветным - белым, как волосы Гестапо, голубым - как его же глаза. И черным, как злость, разъедающая меня в ответ на то, что как только мы входим - он снова превращается в магнит для женских взглядов. Господи, почему нельзя носить какой-то… я не знаю, худи, размером как мешок?! Кому нужны эти черные рубашки и пиджаки, в которых он похож на долбаного Джеймса Бонда?!
Я раздраженно плюхаюсь на стул, утыкаюсь взглядом в меню.
Ресторан «Monaco» - это место, где еда невкусная, зато ценник в меню по длине, как номер телефона. Здесь собираются такие же, как мой отец - люди, которые решают вопросы.
Несколько секунд тупо пялюсь в планшетку, а потом все-таки не выдерживаю и поднимаю взгляд на миллиметр над краем. Аггер стоит у колонны, метрах в трех от нас, скрестив руки на груди. Он не ест и не пьет, кажется, вообще никогда! Он работает - его взгляд постоянно перемещается по залу, фиксируя входы и выходы.
Но я жопушкой чувствую, что периферийным зрением он видит каждый мой жест.
После той выходки в «Арсенале» прошло уже две недели, но его бдительность никуда не делась. Он как будто все время настороже и в ожидании, что за дичь вызреет в моей голове на этот раз.
А в моей голове зреет… я не успеваю понять, что, потому что, засмотревшись на его шею и кадык над расстегнутым воротником рубашки, упускаю момент, когда он поворачивает голову. Мы секунду - или даже меньше - смотрим друг на друга. Его лицо абсолютно ничего не выражает, а потом бровь дергается в насмешливом жесте - похожем на тот, который был у машины, когда Гестапо вывалил зудящее в моем мозгу «тоже». Я сначала даже не врубаюсь, что его так веселит на этот раз. Пока он не подсказывает, скашивая взгляд чуть вниз, на меню.