Я дернулась и отступила назад. Попятилась к пешеходному переходу, перебежала его почти не глядя, под бешеные сигналы машины и пошла по другой стороне улицы. Сердце колотилось, вспотели ладони. Стало плохо – я села на парапет спиной к дороге и тут же развернулась всем телом. Глаза будто прилипли к накрытому синим, к крошечным ногам и беспомощной ладони.
А люди шли мимо, спешили по делам: деловитые тетки покачивали толстыми бедрами и хозяйственными сумками, кто-то покупал цветы, кто-то играл в нарды, маршруточники рассказывали анекдоты и толкались на остановке. Даже ларек с курами, кажется, не закрылся, хотя бы на перерыв.
Я пересилила себя и встала с ограждения. Покачиваясь, пошла дальше. Из пекарни доносился запах свежего хлеба, тут же ставший для меня омерзительным.
Как же это странно, думала я. Жизнь вывернута здесь наизнанку. Все следят за каждым моим шагом: кто пришел ко мне, кто ушел. Аптекарша знает, откуда я, знает мое имя, знает, кем я работаю. Сплетнями пропитан воздух, каждое движение копируется и разлетается по Тифлису, как по проводам испорченного телефона.
А посреди улицы лежит мертвый мальчишка, и никому нет до него никакого дела.
Что с ним случилось? Вытащили из кабинки туалета бездыханное тело, нашли рядом шприц? Может, ударили ножом в крутой разборке? Сбила машина? Что, если пересилить себя, перебежать обратно – и приподнять синюю мешковину, посмотреть в мертвые глаза? Что я пойму тогда о жизни и смерти?
Ничего не пойму, только рискую загреметь в психушку.
И вот еще: не давали покоя ножки в маленьких кроссовках. Я силилась и не могла вспомнить, в чем от меня вчера уходил Кисуля. Знаю, что у него и нет никакой другой обуви, кроме кроссовок – но какие, какого цвета? В памяти только худое тело у окна и ножки, обутые в мои розовые домашние тапочки – ему почти как раз.
Дома я первым делом написала Кисуле. По закону жанра он, конечно, ничего не ответил. Пролистала местные новости – тихо, ничего не пишут про странное происшествие на станции «Авлабари». Вспомнилось, как однажды я собирала материал в петербургской библиотеке: пришлось рыться в кипе газет из середины девяностых. На первой странице тогда печатали отрубленные головы, найденные в канавах: «Если вы опознаете человека, позвоните по такому-то номеру». Счастливое свободное время, что и говорить.
Хотелось увидеть лицо человека у метро. Почему-то казалось, что оно будет красивым, гордым, печальным, как памятник. В реальности кишка тонка – а на фотографиях я бы посмотрела. Какая грусть, какая жалость. Заламывает сейчас руки какая-нибудь грузная женщина в черном, его мать. Потом будет строгая церемония и простой осиновый гроб.
А что, если там все-таки Кисуля? Чем дальше, тем более явственно мне представлялось скрытое под покрывалом его бездыханное тело – умиротворенное, каким бывает по утрам, лицо; кудри свалялись на грязном асфальте. Я уже была готова простить ему противную вчерашнюю сцену, и его глупость, и его гнусавый голос – что угодно. Телефон молчал. Включила телевизор, целых полчаса просто щелкала туда-сюда: турецкий сериал, новости, репортаж с каких-то полей, ток-шоу (как же они гаркают друг на друга!). Откликнись, откликнись, где же ты.
Откликнулся только через час – и вечером, конечно, снова сидел на моем диване, и я целовала его шрам, полученный в пьяной драке. Меня здорово встряхнуло. Кисулю хотелось укрыть, сохранить, я была очень ласковой, кожа его казалась такой теплой и шелковистой. А он молчал, наслаждаясь, довольный собой.
Рассказала ему про мальчика, запивая волнение вином. Он только пожал плечами:
– Такая уж это страна.
Ночью текли слова, какие-то совсем нежные, ему не подходящие. А может, я в самом деле его люблю? Люблю какое-то существо просто за то, что оно прибилось к ногам. Наверное, так и должно быть – любовь ведь животная, эффект переноса, что-то там еще. Есть объект и есть чувство, мое – большое и взрослое – попало на него, как на засохший листик под увеличительным стеклышком. Он, может, и расцветет под ней.
Идиот, травокур, никчемнейшее создание, абсолютно бесполезное, взбалмошное и неугомонное. Я собираюсь послать его к черту десять раз на дню. Проблема еще и в том, что он бог – принадлежит этой земле, храним ею и обласкан, как теленочек. Земля кормит и дает все, что нужно, – и он живет, ничего не требует, дышит носиком, смотрит, существует. И перекати-поле в его голове – на самом деле благодать, идеальная пустота: ничего из ничего.
У Кисули есть любимая маленькая песенка, такая, чтобы зажмуриться и раствориться в ней, как в лимонаде. Может, и в жизни надо так же раствориться, зажмурившись, и просто чуть-чуть подождать конца.