***
Белый день.
Черемуховый запах...
Все так прочно –
в жизнь не изменить!..
...Взвод стрелков
блеснул красивым залпом.
Врач потрогал.
Можно хоронить.
Садовник в пехотной шинели
Дожди и ветра отшумели,
ушла в поднебесье гроза...
Садовник в пехотной шинели
в пространство уставил глаза.
Кап-капала влага из крана,
дождинки по стеклам текли...
А там, за окошком, багряно,
разбойно гвоздики цвели.
Шарашились пчелы-трудяги,
вьюнок от блаженства обвис.
Ромашки да алые маки
грозу вызывали на бис.
Не верят в наличие смерти,
не знают Христосов-Иуд...
Цветы, анархисты и черти, –
не садишь, так сами растут.
Их запах дыхание давит,
в ушах – похоронистый звон...
И вспомнил садовник недавний
кошмарный предутренний сон.
Как будто он скрещивал злаки,
осот и кусты лебеды,
тюльпан и метелку бодяги, –
и вырастил серые маки –
шинельного цвета цветы...
Их вид, как пустынная площадь,
где вечность рассыпала прах,
а листья – невиданной мощи,
а корни – в тяжелых узлах...
Такие отнимут у прочих
и солнце, и плач облаков...
Старик воспаленные очи
не мог оторвать от цветков.
Как будто кричит незабудка,
кувшинка хохочет в воде...
Как будто предчувствие бунта...
И крикнул старик в темноте!
Он – старь молодого народа,
он юность растратил в огне.
О дай ему, мама Природа,
веты, что он видел во сне!
Рембрандтам, Пика'ссам и Гойям
он выдвинет серый закон.
Он серым шинельным покоем
покроет планету кругом.
Атака! Шинель нараспашку!..
Да здравствует серый покой!
Садовник фамильную шашку
нашарил костлявой рукой...
И видели хладные звезды,
и слышали черти в аду:
он маки, тюльпаны и розы
рубил в потемневшем саду.
Слуховая родня
Полковник – покойник, –
роднейшие люди.
Полковник покойных
подсчитывать любит...
Ветфельдшер – фельдмаршал, –
на слух это рядом,
как вальсы и марши,
как порох и ладан...
(Один – голубиные
крылышки лечит,
другой – человечьи
ломает картечью...)
Стихи – и штыки,
резеда – и резня...
Министры и монстры, –
совсем уж родня!
Соловей
Танкисты спят... Уснул весь танкодром.
Уснул комбат, – щека в машинном масле...
Танкисты спят, – а рядом, за бугром,
стальные танки в лирике погрязли.
И всяк из них – не крупповских кровей –
всяк в доску наш – стандарт славянской чести!..
...Над рощей песню тянет соловей, –
и танк свой хобот вытянул вдоль песни.
А песня где?.. Сам черт здесь не поймет, –
она-то в лоб, то – развернется боком...
И вслед за ней счастливый пулемет
ведет своим одним смертельным оком.
...Как соловей неистово гремел!
Он брал за горло злобу-недотепу.
Он даже танки высмеять посмел,
за то, что вдрызг замызгали Европу...
Он пел свободу, братство и любовь,
и христианства краешком коснулся...
И крайний танк нахмурил пушку-бровь,
припомнил бой, и пролитую кровь,
на звездах кровь, на гусеницах кровь...
...И тут комбат испуганно проснулся...
Он жалость к ближним в детстве схоронил,
и черным злом в душе засеял пашню...
Он обстановку мигом оценил,
и шустро юркнул в танковую башню.
И вздрогнул танк не крупповских кровей!
Блеснул огонь – безжалостно оранжев!
...Ах, соловей!.. Зачем ты, соловей,
не смолк хотя б одной минутой раньше!