В Крыму она часто думала об этом, старалась понять, почему это так. Может, потому, что он ждет ее? Может быть, просто еще не нашел никого себе по нраву. А ведь мог бы найти! Мог! На него многие засматривались! Еще бы, стройный, высокий, совсем молодой. Директор крупнейшего завода, инженер с большим будущим. На такого каждая засмотрится. Ну и пусть, а она не такая. Ораз ей нравится куда больше, чем Каир. Вот с Оразом уже не поссоришься из-за пустяков. Ораз не понимает и все видит, он чуткий, скромный, заботливый. Он никогда не заденет тебя ни словом, ни улыбкой. Говоря с Каиром, чувствуешь себя так, словно скачешь на норовистом коне,— не забывай натягивать узду, не забывай время от времени давать ему по бокам, не то понесет да и сбросит. Но разве целую жизнь проживешь молча? И какой прок в том, что будешь заранее угадывать все его желания... Превратишься в любящую, послушную, покорную жену? Что приобретешь от этой покорности? И его не найдешь, и себя потеряешь.
И она вспомнила то время, когда еще студенткой проходила практику у старого мастера, Героя Труда, автора нескольких брошюр о скоростной варке стали. Он-то и подал ей первую мысль о паровоздушной смеси!. И кто знает: останься она тогда на том заводе, может, давно бы продували мартен по новому, сагатовскому способу. Но она бросила все и умчалась в Алма-Ату. Для чего? Для того, очевидно, чтобы усесться в аппарате министерства референтом; правда, потом она пошла на завод. Но для чего все это? Вот теперь и выслушивай неумные остроты главного инженера завода Муслима Мусина. Его-то Дамеш особенно не могла терпеть. У него каждое слово было как бы с двойным дном.
«Да разве Сагатова инженер? — спрашивал он с коротким смешком.— Она женщина, женщина! Вот скоро выйдет замуж, уйдет с завода, да и...»—и махнул рукой— тоже, мол, нашли мне инженера...
Выйдет замуж! Нет, до этого ей еще далеко. Нелегко угодить такой разборчивой невесте, как она. Однажды один известный художник (он рисовал ее для выставки) полушутя, полусерьезно сказал ей: «Ты все за умом, я вижу, гонишься, все мудрейших да старейших себе ищешь. Тот тебе не умен, этот тебе не развит. Ну, смотри, как бы не пришлось потом в сорок лет и вовсе за дурака выйти».
Она тогда только засмеялась, а потом стала все чаще и чаще задумываться над этими словами. Все вокруг нее люди как люди, никто особенно не глуп, никто чрезмерно не мудр. А она ждет такого, какого, может, и на свете нет. Почему? По какому праву? А может, она и не ждет и не ищет, а просто не знает, куда себя девать. У других семья, муж, ребенок, а у нее никого. Отсюда и ее неудовлетворенность, взыскательность к людям и непомерная строгость к ним, к их словам и поступкам. Так ведь тоже бывает.
— Да еще как бывает-то,— сказала она вслух,— и как еще бывает, родная моя.
И встала, поправляя прическу.
Глава вторая
Партбюро завода помещалось на втором этаже. Поднимаясь по лестнице, Дамеш встретила Муслима. Он посмотрел на нее сквозь очки и уже хотел пройти мимо, но вдруг на его лице появилось какое-то подобие улыбки, и он не сказал, а проскандировал, почти пропел даже:
— A-а! Курортница! Лягушка-путешественница! Загорела, посвежела, похорошела! С ума сойти! Ну, добро, добро пожаловать.
Он улыбнулся, но в голосе дрожало что-то неуловимо злое, издевательское, и Дамеш подавила в себе желание ответить резкостью.
Муслиму за пятьдесят. Он давно уже начал лысеть, и теперь голова его была совершенно безволосой. Несмотря на возраст, он очень легок на подъем, энергичен, подвижен, мог целый день бегать по заводу, мог часами простаивать около печей и блюминга, мог ночи проводить в кабинете, следя за работой ночной смены. Но уже начал прорезываться у него животик, и, как он ни скрывал, было видно, что это сильно его тревожило. К Дамеш он всегда относился свысока и даже замечать ее стал только недавно, после того, как несколько раз встретил ее с директором.
Сейчас он стоял, смотрел на нее и улыбался.
«Что же сказать ему?— подумала Дамеш.— А ведь сказать что-то надо». И вдруг неожиданно для себя спросила: