— Двое? — переспросила я, но Дон горестно взвыл, заглушив мои слова.
— Папа, мы же сейчас о Доне говорим? — Мне вдруг стало жалко плачущего великана, хотя нож, лежащий так близко, не вызвал приятных воспоминаний. — Дон, ты ведь никому не угрожал?
— Нет, мисс Грейс, — толстая нижняя губа Дона обиженно задрожала. — Люди уже и так перетрусили. Всё толковали про чудище — то самое, что пыталось сожрать Мэри-Энн. Вот я и показал им кинжал. Он ведь из чистого серебра, еще мой прапрадед ходил с ним на чудищ! Так мне дедушка рассказывал. Все мои предки давали клятву убивать монстров. Я хотел показать людям, что могу защитить их от чудища, пока оно не…
— Довольно! — оборвал его отец. — Нет никаких чудовищ.
Дон опять скукожился.
— Но дедушка…
— Дон! — Выразительно взглянув на него, я повернулась к отцу. — Папа, ты нужен Дону. Ведь ты обещал помочь ему. Нельзя же все бросить просто потому, что задача оказалась слишком трудной. Как насчет прощения обидчиков до семижды семидесяти раз? Каждый из нас «сторож брату своему», ты же сам нас так учил.
Тут меня захлестнуло чувство вины. Как я только посмела? Ведь сама я чуть не отступилась от Дэниела лишь потому, что столкнулась с непредвиденными проблемами. А теперь имею наглость цитировать Священное Писание родному отцу, да еще с ошибками.
Папа провел ладонью по лицу.
— Прости меня, Грейс, ты права. Это мое бремя, и я должен его нести.
Он положил руку Дону на плечо:
— Пожалуй, я поговорю с мистером Деем еще раз.
Дон порывисто обхватил отца своими ручищами.
— Спасибо, пастор Дивайн!
— Пока что не стоит благодарности, — отец едва не задохнулся в смертельных объятиях великана. — Мне придется на время забрать твой нож.
— Нет! — воскликнул Дон. — Он же дедушкин. Единственное наследство, которое мне от него досталось! Он мне нужен… для чудищ.
— Таковы условия сделки, — отрезал отец и посмотрел на меня. — Грейс, спрячь нож в надежном месте. — Он повел Дона из кабинета, по дороге тот с тоской озирался на свое сокровище. — Через пару недель обсудим, можно ли его тебе вернуть.
Я засунула контрольную обратно в рюкзак, распрощавшись с надеждой получить сегодня папину подпись, и взяла в руки нож. Он оказался тяжелее, чем я ожидала. Тусклая поверхность лезвия была испещрена загадочными темными знаками. Нож выглядел старинным, даже драгоценным. Я знала, что отец имел в виду под надежным местом. Отодвинув цветочный горшок, стоявший на книжном шкафу, я извлекла спрятанный за ним ключ и отперла верхний ящик отцовского стола, где тот хранил самое важное — например, сейф для воскресных пожертвований и аптечку. Я сунула кинжал под карманный фонарик и вновь заперла ящик.
Положив ключ на место, я ощутила укол сожаления. Хоть я и помнила, на что способен Дон, вооруженный холодным серебряным клинком, но все-таки невольно сочувствовала его утрате. Каково это — лишиться единственной памяти о дорогом человеке?
— Привет, — окликнула меня Черити, незаметно скользнув в кабинет. — Ты просто молодец. Я слышала, что ты сделала для Дона.
— Вообще-то, я больше думала о папе, — сказала я. — Не хочу, чтобы завтра утром ему пришлось раскаиваться за сегодняшний поступок.
— Боюсь, завтра ему в любом случае придется нелегко.
Я вскинула глаза на Черити — казалось, она с трудом сдерживает слезы.
— Почему?
На самом деле я не хотела слышать ответ. Я цеплялась за надежду, что завтра все будет по-старому: утренняя овсянка, заурядный школьный день и курица с рисом на ужин в теплом семейном кругу.
— Дочери Мэри-Энн хотят похоронить ее завтра, накануне Дня благодарения, чтобы не отменять отпуск.
— Ну, это меня как раз не удивляет, — вздохнула я. — После смерти обычно следуют похороны.
Я с детства помогала маме готовить тонны плова и других кушаний в помощь скорбящим семьям и свыклась с мыслью, что такова уж судьба пасторской дочки. Впрочем, на похоронах близких я не бывала с восьми лет, с тех пор как умер мой дедушка.
— Самое плохое еще впереди, — сказала Черити. — Родные Мэри-Энн позвали на похороны пастора из Нью-Хоуп. Они не хотят, чтобы папа вел церемонию, потому что все еще злы на него.
— Что?! Это нечестно! Папа всю свою жизнь знал Мэри-Энн, она была его прихожанкой до того, как ты родилась!
— Знаю. Но родственники не желают ничего слышать.
Я бессильно опустилась на стул.
— Неудивительно, что папа так сдал.
— А знаешь, что хуже всего? Пастору Кларку рассказали о нашем воскресном дуэте, и теперь он хочет, чтобы мы пели на похоронах, потому что это был любимый псалом Мэри-Энн.
Я открыла рот, чтобы возразить, но Черити меня опередила:
— Мама считает, мы должны спеть. Дескать, это наш долг и все такое.
Долг. Я успела возненавидеть это слово.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ИСКУШЕНИЕ
Вечер среды, похороны.
Мрачная тень легла на приход, затронув сердца всех, кто пришел в церковь на похороны Мэри-Энн Дюк. В этот день даже школьников отпустили с уроков пораньше.
Казалось, все охвачены унынием — все, кроме моей матери. Услышав в четыре утра, как она громыхает кастрюлями на кухне, я поняла, что мама все еще одержима стремлением к совершенству. Она затеяла пир, который насытил бы и тысячу скорбящих. Ее звонкие приветствия приводили в недоумение угрюмых прихожан, стекавшихся в церковь. Любого, кто выглядел хоть чуточку одиноким, мама приглашала на завтрашнее празднество в честь Дня благодарения.
— Приводите всех, кого вам вздумается, — сказала она нам с Черити, пока мы загружали подносы со снедью в «синий пузырь». — Пусть это будет самый веселый День благодарения в жизни вашего отца. Ему сейчас лучше быть среди людей.
Я в этом сомневалась. Сложив с себя обязанности по отпеванию и оставив свое законное место за кафедрой, папа сидел в стороне от всех, в единственном пустом уголке часовни. Мне ужасно хотелось подойти к нему, но вместо этого пришлось сидеть на скамье хора с Черити, глядя, как колышется риза пастора Кларка, который уныло разглагольствовал о добром сердце и щедрой натуре Мэри-Энн, хотя едва знал покойную. Окинув церковь взглядом, я пожалела, что не могу силой мысли воздействовать на мать или брата, чтобы они подошли к отцу и обняли его; но мама накрывала на стол в общем зале, а Джуд сидел в третьем ряду, тесно прижавшись к Эйприл.
Я уставилась на край одеяния пастора Кларка и не сводила с него взгляда, пока не пришел мой черед петь. Орган исторг первые ноты псалма, и я попыталась выдавить из себя нужные слова. По моему лицу прошла судорога. Я поняла, что сейчас расплачусь, но проглотила комок в горле и плотно сжала губы, как делала это всегда. Петь я не могла, иначе сфальшивила бы, а тонкий голосок Черити так дрожал, что мне даже не удавалось определить, какую строфу псалма она поет. Я посмотрела в окно на хмурое небо, затянутое смогом, — даже облака выглядели так, будто вот-вот разрыдаются. И тут я увидела его.
Дэниел сидел в последнем ряду битком набитого балкона, скрестив руки на груди и опустив голову. Должно быть, он ощутил жар моего взгляда, так как поднял глаза. Даже издалека я разглядела, что они покраснели. Дэниел посмотрел на меня так, будто видел всю боль, которую я сдерживала, и тут же вновь уставился в пол.
Я опустилась на скамью. На смену горю пришло любопытство. Черити обняла меня за плечи, видимо, решив, что я не могу справиться с чувствами. Дочери Мэри-Энн разразились нудной хвалебной речью, которой не было конца. Анжела Дюк даже умудрилась ввернуть пару колкостей в адрес моего отца.
Когда панихида наконец закончилась и траурная процессия потянулась на кладбище, я увидела, что Дэниел двинулся в сторону выхода. Вскочив с места и отмахнувшись от всех, кто пытался поблагодарить меня за пение или, вернее, его отсутствие, я быстро надела свое пепельно-серое пальто и натянула перчатки.
— Надо помочь маме, — напомнила Черити.