- Шулерство здесь не в фаворе, – со вздохом поделился Моисей Герцевич, – поэтому я занимаюсь реставрационным делом. На него хоть спрос есть.
Моисей Герцович уважал выпить чайку – в его буфете хранились целые залежи чаев на разные вкусы. Любил поговорить, порассказать что-нибудь интересное. Кэт любила послушать. Они нашли друг друга. Беседа затянулась на часы.
- Блондинистая мадам на лугу, – вспомнил Моисей Герцевич, когда от начала чаепития прошло чуть ли не полдня. – Ты говоришь, написал ее Бойс. Художник крайне сомнительной биографии, изгой и почти что легенда. С утра я корплю над мадам в скрюченном, словно зародыш, состоянии. И вижу отчетливо руку Милле. А ты утверждаешь – Бойс. Бойс – никто. Существовал ли вообще этот прохвост?
- Моисей Герцевич, – строго не согласилась Кэт, – зря вы так о Бойсе. Он не прохвост, а гений. Только не говорите мне, будто никогда не видели его полотен. А раз видели, то сомнений в его таланте возникать у вас не должно! Раз вы корпите над мадам с самого утра, значит должны были увидеть очевидное! Ступайте, взгляните на нее еще раз. Это не Милле. Это самый, что ни на есть, настоящий Бойс.
- Не знаю, не знаю, – заупрямился старец, хотя Кэт видела, что он прячет в своих старомодных бакенбардах ухмылку, – где Бойс? В каком, пардон, месте Бойс, если там кругом Милле. Ты одно твердишь, Катюша – Бойс, Бойс. Втолкуй мне старому, как ты его распознала! Иначе я рассержусь.
Кэт встала из-за стола, взяла требующего объяснений старичка за руку и отвела его в крепко пахнущую тимолом мастерскую.
- Смотрите, – Кэт приблизила к картине лампу на подвижном голенастом штативе, взяла тонкую заостренную палочку, намереваясь использовать ее вместо указки. – Кем был Бойс, я не знаю. Затворник, аскет, полусумасшедший, не удивлюсь, если еще и маг. Да кто угодно! Но он рисовал живые холсты. Ни у похожего на него манерой письма Милле, ни у одного другого прерафаэлита это не получалось. Вы замечали, что картина живет своей жизнью? По травам пробегает ветерок, темнеет небо, сумерки сменяются ночью. Если притушить свет, среди облаков проявляется луна. Видите?
- Не вижу, – нахохлился старец, нацепляя очки, – ни луны, ни сумерек, ни других абркадабр. Я вижу использование красок с фосфоресцирующим эффектом, особое наложение мазков, дающее сей объемный эффект. Милле был вполне способен проделать данный фокус. Далее.
- Давайте далее, – стиснула зубы Кэт и ткнула указкой в девушку, одновременно подтягивая лампу еще ближе, – Видите ее лицо?
- Вижу, – согласно пожал плечами Моисей Герцевич, – бледная светловолосая прелестница, вполне характерный для Милле тип женской красоты. Милая пастушка.
- Лицом этой милой пастушки, дорогой мой Моисей Герцевич, обладают все женщины на полотнах Бойса. Сначала я не обратила внимания на ее лицо, не рассмотрела его, как следует. Теперь вижу – это она, его единственная муза.
- Принято,- перебил ее реставратор резким тоном экзаменатора, принимающего ответ у студента, – Что еще скажешь?
- Еще, – она подула на прядку волос, лезущую в глаза, – Я пробовала докопаться до истины, выяснить, кто он, Бойс. Кто его натурщица. Но биография его скрыта за завесой тайны. Нет ни одного официального источника, где можно было бы прочитать о нем. Только домыслы, догадки, версии. Потомки, если они и есть, о себе не заявляют. Словно факт его жизни намеренно вычеркнут из истории. Но есть она, выписанная с поразительной преданностью, красавица. Доказательство его существования. Всегда именно она, пусть с другим цветом волос и глаз, пусть порой измененная до неузнаваемости, она – во все времена центральная и единственная фигура всех его картин. Та, которую он не предал, которой ни разу не изменил. Она узнается в позе, в изгибе шеи, в повороте головы, в линии волос над белым чистым лбом, разлете бровей, в тонкой улыбке, той тени, что вечно лежит на ее лице. А он, влюбленный в нее Наблюдатель, на каждом полотне смотрит на свою музу и не решается приблизиться. Взгляните, вот он, укрытый тенью в ольховом леске. Наблюдатель есть на каждом полотне Бойса, хотя заметить его трудно. А эта девушка… Она, никто иной, как Ундина!
Кэт положила указку и отступила.
- Ундина, – услышала она скрипучий хохот реставратора, – И о ней-то ты слышала, грамотная девочка. Завидная осведомленность. Ты права – конечно, это Ундина, кто же еще. Майская королева. Упавшая Звезда. Страдает, как Мадонна, забавляется цветами, как малое дитя…
- Подождите, – оборвала его Кэт, до которой стал доходить смысл бормотаний реставратора, – вам что-то известно об Ундине?
- Известно, – с важной протяжкой, но при этом совершенно обыденно, будто речь шла о какой-нибудь соседке, доложил Моисей Герцевич. – Мне известно о ней, смею думать, все, вплоть до имени и происхождения. Не говоря уже о роли, сыгранной в жизни твоего любимца Бойса.