Сегодня утром посетители снова были.
- Мы никогда не трогали твою дочку, Анна, – сказал бородатый фермер Ангус Кеннеди, держа руку на толстой палке у пояса, – тебе помогали. Но вы обе были безобидные. А теперь, погляди! Твоя Катриона выжила из ума. Она с дерева прыгнула на шею моему сыну, шедшему через поле, и словно упырица, хотела в шею укусить. Слава Богу, он парень здоровый не по возрасту – оторвал ее от себя, криками прогнал в лес. Что же, детям уже гулять нельзя? – неровен час, бесноватая нападет и покалечит. Уведи ее подальше.
- Куда?
- Куда хочешь. Если она снова посмеет наброситься на кого, живой ее не выпустят. Попомни мои слова.
- Ты угрожаешь убить, Катриону, Ангус? Я тебя правильно понимаю?
- Либо она нас, Анна, либо мы ее. У деревень появляется в тумане, как ведьма баньши, что-то кричит, проклинает нас. Порчу наводит. Долго мы терпели, но больше терпеть не будем. Для твоего же блага советую – делай что-нибудь со своей дочкой. Иначе мы сами разберемся.
- Как вы разберетесь?
- Да хотя бы старым способом – придем ночью и сожжем твою халупу вместе с тобой и дочкой.
- Не советую соваться сюда, Ангус Кеннеди, – Анна захлопнула дверь.
- Мы тебя предупредили! – донеслось снаружи.
«Что же за проклятие нам от этих МакГреев? – подумала Анна, закончив вспоминать утренний инцидент, измученно прикрыла глаза, – Дался ей этот Бойс»?
- Ты Бойса искала? – спросила она, направляя взгляд на согнутую исхудавшую девушку у окна – та с урчанием терзала зубами вареное цыплячье бедрышко.
- Бойс! – внятно сказала Катриона, выпрямляясь.
- Дорогая моя, разве он покажется тебе? Наверное, он боится Катриону.
Девушка бросила есть и повернулась к матери, глаза ее перестали бессмысленно блуждать.
«Слушает. Она внимательно слушает, – Анна поднялась с табуретки и подошла к корыту, – Надо же, какое влияние имеет на нее одно его имя».
- Катриона всегда такая чистенькая и ароматная. А ты, милочка, грязнуля. Бойс не узнает свою Катриону. Скажет – « Это что за замарашка там бегает? Моя Катриона другая, она носит чистые платьица, волосы ее всегда сияют, словно солнечный лучик». Давай, мама тебя вымоет, и ты снова станешь красивой.
Катриона улыбнулась, задрала ногу и почесала пятку.
- Стану красивой, – сказала она. – Придет мой.
- Да-да, – закивала мать.
Девушка стянула с себя платье сама и влезла в воду. Она безропотно позволила матери вымыть себе голову. Анна долго намыливала щелоком, поливала водой спутанные пряди.
- Теперь встань, – скомандовала она, ободренная неожиданной покорностью дочери, – вымоем твое тельце. Вон какие синяки – ух! Откуда они? Разве можно, Катриона, лазать по деревьям и падать. Нет, не нравится ему непослушная девочка. Не идет Бойс. Пусть Катриона будет послушной.
Анна намылила мочалку и стала тереть спину, ягодицы, ноги Катрионы. Заставила ее повернуться.
- Подними руки!
Катриона послушалась. Анна провела мочалкой по левой подмышке, слегка задев грудь. Катриона поморщилась и зашипела как от боли. Анна снова протерла грудь, Катриона вскрикнула, зажалась.
- Встань, распрямись, Катриона, надо хорошенько вымыться, – ласковым, спокойным голосом уговаривала Анна. Она вся похолодела изнутри, продолжая мыть дочь и улыбаться.
«Неужели это то, о чем я думаю? – Анна смотрела на заметно увеличившуюся грудь Катрионы, на ее набухшие соски и потемневшие ареолы, едва сдерживала тряску в руках, водя мочалкой по бледной девичьей коже, – Господи, пусть я ошибаюсь. Ради всего святого»!
Настал сентябрь. В последний месяц безумство Катрионы приняло более терпимые формы. Она долго спала по утру, просыпалась вялая, не находила в себе сил, чтобы куда-то убегать и только бродила туда-сюда по дому, либо по саду. Анне это было на руку. Больше с жалобами к ней не приходили, а это было уже кое-что. Катриона всегда на виду, реже говорит про Бойса, позволяет до себя дотрагиваться, расчесывать волосы, гладить по голове.
«Авось, обойдется, – с пугливой надеждой думала Анна, – переживем с дочкой невзгоды. Все, глядишь, образуется. Месячных у нее, правда, нет. Но их и раньше часто не бывало. Вылечу ее. Главное, чтобы забыла своего Бойса окончательно. Чтобы призрака его между нами не осталось».
Она собирала созревшие яблоки, раскладывала их по большим корзинам – те, что получше, собиралась продать. Из тех, что менее приглядны, с червоточинками, вмятинами, сварить джем. Яблоки у Анны были сладкие, чудесные, на рынке пользовались спросом.