Сын метался по комнате. Хрипел, кашлял. И плакал. Она не верила самой себе – Лайонел плакал. Ей казалось, он рожден смеяться, и только. Придя домой, он прошел мимо, не остановился и не оглянулся. Вот теперь, она слышит, он говорит с кем-то. Что-то шепчет. Она тихо заглянула в комнату – сын стоял на коленях у кровати, и, уставившись на распятие, вырезанное в кроватной спинке, горячо молился.
- Больше никогда… Никогда… Клянусь, – донеслись до нее отрывочные фразы.
Элеонора собралась с духом, постучала.
Сын возник перед ней со свечой в руке.
- Мама… Что ты?
Мать подавила стон. Едва не лишилась чувств при виде его изуродованного лица. Но сумела улыбнуться.
- Что случилось, сынок?
- Мама, – Бойс смотрел сквозь нее. – Не спрашивай ни о чем. Сам расскажу. Позже.
Он повернулся и ушел, прикрыв дверь.
Элеонора тоже ушла.
Ночью, пролежав без сна несколько часов, Элеонора вернулась к комнате сына. Ничего не поменялось.
- Прости, Господи, – неслось из-за приоткрытой двери, – Прости. Дай сил не делать. Не оставляй, Господи…
Бойс приоткрыл один глаз и, жмурясь от бьющего в окно яркого солнца, взглянул на мать, которая легонько тормошила его за плечо.
- Сынок, проснись, я принесла тебе завтрак, – прошептала она. Он почувствовал, как лба касается прохладная ладонь.
Бойс сел, поморщился от боли. Вчера он забыл раздеться, до утра проспал в мокрой окровавленной рубашке. За ночь хлопок высох, пристал к ранам, оставленным на коже хлыстом Милле. От движения они вскрылись и закровоточили.
- Тебе надо раздеться, – мама подкатила к кровати столик на колесиках, на котором был сервирован свежий завтрак. – Поешь сначала, а потом мы обработаем раны.
Он заметил, что она старается не смотреть ему в лицо. Бойс потрогал щеку, нащупал грубый рубец, налитый болью. Ну и отвратный видок у него… Бедная мама.
- Я не голоден, мама, спасибо, – прохрипел Бойс, отстраняя тарелку с овсянкой. – По крайней мере, не сейчас.
- Тогда выпей чая, Лайонел.
- Хорошо. Который час?
- Далеко за полдень, – мама налила чай, подала чашку сыну, – Ты всю ночь бодрствовал. Не мудрено, что проспал почти до вечера.
Бойс сделал большой глоток, почувствовал себя лучше. Окно в комнате было распахнуто, со двора доносилась отборная гэльская брань.
- Отец вернулся? – спросил он.
- Да, – мама присела на краешек его постели, – приехал раньше обычного, в дурном расположении духа, уже три часа распекает прислугу. Дела в поместьях на Равнине идут скверно, арендаторы упираются, задерживают выплаты за землю. Урожай в этом году скудный. Отец зол. Дня через два он снова уедет и будет отсутствовать с полмесяца. Пока он дома, тебе не стоит показываться ему на глаза.
- Понимаю, – Бойс без особого удовольствия выслушал очередное заковыристое ругательство, которым отец снизу награждал кого-то из слуг, – Скажи, куда мне уйти и я уйду.
- Никуда уходить не надо, – вымученно улыбнулась Элеонора, – я уже придумала, где тебя спрятать. В северном крыле много комнат – выбирай любую, она тот час же будет вычищена для тебя.
- Но северное крыло заброшено.
- Тем лучше для нас, сынок – отец туда не наведается! Мы не будем отмыкать северный холл, чтобы не вызвать подозрений. Большие двери останутся запертыми, а ты пройдешь в комнату потайным коридором. Отдыхай, выздоравливай, рисуй, только не шуми. Все нужное тебе будет приносить Харриет. Отцу я скажу, что вы с Джоном выехали в Инвернесс развеяться на недельку.
- Ладно, – Бойс передал матери пустую чашку. Он чувствовал глубокую апатию. Плевать он хотел на то, что придется прятаться от отца, ночевать в северном крыле, где больше века никто не жил (МакГреи закрыли его после того, как в тех комнатах младший брат зарезал старшего в разгаре спора за обладание хорошенькой служанкой). Даже новость, что в их родовом поместье, оказывается, есть секретный коридор, не произвела на него впечатления.
- Я хочу, чтобы мне приготовили комнату в боковой башне, окна которой выходят в сад, – сказал он, – попроси, чтобы туда перенесли картину Милле.
Бойс вылез из старинной, в форме плывущего лебедя, ванны, замотался в простыню, перебрался на широкую кровать. На каменном подоконнике его новой спальни оплывали свечи. Заметить из сада эти мерцающие огоньки было невозможно – их прятал растущий перед самым окном ветвистый вяз. Сквозь полудрему, вызванную долгим лежанием в теплой воде с парой капель лавандового масла, он услышал, как в комнату вошла Харриет.
- Спит мой мальчик? – спросила она громко.
- Нет, – пошевелился Бойс, – я жду тебя, Харриет.