— И часто они бунтуют? — спросил Медон.
— По-всякому бывает. Порой два или три поколения в тиши и мире проведут, а то вдруг бунт за бунтом.
— На что же они надеются? — нахмурился Арет. — Если уж базилея вы на трон призвали, то выкладывай все!
Родот пристально глянул на старого воина, перевел взгляд на Одиссея, что, задумавшись, молча сидел.
— И в мыслях нет скрыть что-либо от вас, достойнейшие! Надеются рабы стать господами, что же еще! Такое бывало не раз. Побеждали они, и тогда господа опускались вниз, ведь кто-то должен откачивать воду, а кто-то ими управлять. Теперь никто и не помнит, кто из господ, а кто из рабов. Не важно, кто ты, важно — где!
— Хитро придумано… — протянул Арет.
— Но разумно вполне, — отозвался Медон. — Однако ты говоришь о поколениях, мудрый Родот. Сколько же лет вас носит по волнам?
— Трудно сказать. Речь о годах ты ведешь, когда следует вопрошать о столетиях.
Наступила тишина. Лишь у бойниц шумно сопел Ахеменид, нюхая воздух, и дети возились, норовя выглянуть наружу, а Калипсо держала их за руки, чтобы не вывалились ненароком.
— Так, значит, горе этой плавающей многие сотни лет! — благоговейно прошептал Медон. — Неужто так давно погибла Посейдония?
— Ну что ты, достойный Медон, — благодушно ответил Родот. — Посейдония исчезла не сотни, а тысячи лет назад. Мы уже счет годам потеряли. Долгое время уцелевшие поселения по обе стороны Великого Моря, которое вы называете Океаном, пытались возродить былое величие, но втуне! Пропали, рассыпались в прах города блестящие, исчезли царства сильные, пришлось нам сначала все начинать. Давным-давно в далекой земле, что по ту сторону Океана, соорудили последние умельцы гадиритов нашу плавающую пирамиду, и с тех пор мы не ищем пристанища, а пытаемся его создать, чтобы, укрепившись, вернуть Посейдонию обратно…
— Темны слова твои! — буркнул Арет и отошел к бойницам.
За дверью послышалась какая-то возня. Стражники выставили клинки, а тот, что держал огнеметное копье, отошел назад и нацелил его в проем. Появился гадирит в бронзовых наплечниках. Он быстро подошел к Родоту и что-то сказал ему.
— Бунт подавлен! — торжественно провозгласил Родот, преклонился в поклоне перед базилеем. — Твое правление теперь восславятся порядком.
Глядя на лысого мудреца, согнулись в поклоне и стражники.
— Вот напасть с этим Родотом, — тихо сказал Арет стоящей у бойницы Калипсо. — Неужто базилею теперь придется через этого плешака распоряжаться? Я бы вмешался, да языка не знаю.
С этими словами он испытующе поглядел на нимфу, но та лишь покачала головой.
— Напрасно ты думаешь, что дело решенное, — так же тихо ответила она. Одиссей не станет глиной в руках гончара. Ему не суждено быть царем гадиритов.
Арет хотел ей возразить, но не успел. В зал правителей вошли стражники, которые вели закованного в цепи раба. Голова его была опущена, но еще до того, как он поднял глаза, по длинной косице Арет узнал его.
— А вот и зачинщик, — сказал Родот. — Как пожелаешь, правитель, отдать ли его вышивальщицам искусным или попросту жизни лишить, милость твою явив?
Помолчал базилей, потом окинул взглядом стражу, будто считая, сколько их тут на него и спутников его приходится, а потом строго заметил Родоту:
— Раз уж признал ты меня правителем вашим, так изволь удалиться и стражу с собой уведи. Я же решу, как нам быть с бунтарем.
Одобрительно кивнул Арет, нахмурился Медон, опасливо покосившись на Родота, но гадиритский мудрец расплылся в довольной улыбке и, кланяясь, попятился к выходу. В дверях он щелкнул пальцами и стражники ушли вместе с ним, оставив пленника в зале.
Когда дверь прикрылась за последним гадиритом, Арет подскочил к рабу, смерил его с ног до головы и злорадно сказал:
— Что, допрыгался, собачий сын!..
Тут он поперхнулся и виновато скосил глаза на Калипсо, но она и бровью не повела. Седдер же ответил ему дерзким взглядом, сплюнул и уселся на пол, загремев цепями.
— Забить ему плевок обратно в глотку? — спросил Арет базилея.
— Нет! Сними с него оковы, — велел Одиссей.
Старый воин пробормотал родосскую поговорку о глупом родственнике, что хуже двух врагов, взялся за цепь и рывком поставил Седдера на ноги. Долго возился с замком, наконец потерял терпение и мечом разрубил толстое медное звено. Острие клинка задело руку Седдера и оставило длинную царапину на локте, но тот даже не вздрогнул.
— Что же ты ключ у стража не взял? — удивился Медон.
— Что же ты мне раньше не сказал? — сверкнул глазами Арет. — Много тут мудрецов развелось?..
Базилей поднял руку, призывая к молчанию.
Между тем Седдер сбросил с себя цепь и подошел к Одиссею. Старый воин мигнул Политу. Юноша переместился ближе к трону, встав за спиной Седдера с обнаженным мечом.
— Ну и что мне с ним делать? — спросил базилей у Калипсо. — Начинать правление с казни — дурная примета, а помиловать — скажут, что нерешителен, мягок…
— Не о том говоришь, о возлюбленный мой, — еле слышно ответила прекрасная нимфа, и такая горечь прозвучала в ее голосе, что Арет и Медон переглянулись в удивлении. — Что тебе замыслы гадиритов, когда нам, возможно, расстаться вскоре придется навеки! Пусть не прельщают тебя замыслы их о царстве великом, нет в том царстве места тебе или мне.
— Что ж, и о том поразмыслим, — сказал Одиссей. — Но пока мы во власти твоих соплеменников, не разумно ли им до поры не перечить? А пока расспроси несчастного брата своего, есть ли возможность жизнь ему подарить, и будет ли верен он мне за эту милость?
Нехотя заговорила Калипсо, горделиво вскинул голову Седдер и коротко ответил.
— Он говорит, что тому, кто упал, не подняться.
— Что это значит?
— Как бы ты ни решил, ему все равно. А верен он лишь богу гадиритов живому.
— Вот как! — насупил брови Одиссей, но тут в разговор вмешался Медон.
— Да будет мне позволено задать вопрос, правитель? — И, дождавшись кивка базилея, продолжил:
— Спроси у него, о прекрасная, каким богам он поклоняется? Родот сказал мне, будто имена их забыты.
Снова заговорила Калипсо. Рассмеялся Седдер неприятным скрипучим смехом и, указав пальцем в сторону Одиссея, ответил что-то.
Не сразу пояснила Калипсо, что сказал ей брат, задумалась нимфа над его словами и лишь потом произнесла:
— Он говорит, что вы поклоняетесь богам, которых никогда не видели, а потому множите их число, тогда как он может узреть своего бога вживе.
— Да? — слабо улыбнулся Одиссей. — И как же он зрит своего бога — упившись непентеса или наевшись грибов?
— Нет, по словам его, бог гадиритов всегда с ними, и тот, кто не убоится встречи с ним, и есть истинный правитель, а не тот, кто восседает на божестве.
— Кто восседает на божестве? — кротко спросил базилей.
Разговор между братом и сестрой затянулся. Вопросы Калипсо становились все короче, а ответы Седдера длиннее. Наконец вздохнула нимфа и сказала:
— Не знаю, безумен он или и впрямь чего-то наелся, но он утверждает, что под троном есть тайный ход в заветное место, где бог дремлет в некоем ожидании. И что правитель гадиритов должен прикоснуться к богу, не сойдя при этом с ума, а если разума лишится, так на то воля божества — значит недостоин трона.
Дело плохо, решил Арет, лукавый раб задумал недоброе, пахнет ловушкой. Так когда-то заманил Эврилох своего ученика в пещеру, соблазняя его обещанием показать дриаду. Показал… С тех давних пор не верил Арет сокрытым чудесам и, ожидая подвоха, всегда был настороже. Зря базилей затягивает дело. Казнить раба — и кончен разговор. Хоть он и брат Калипсо, а все ж бунтарь. Такие опаснее всего, потому что близко к трону могут подобраться. Сейчас подаст знак базилей, и голову долой!
Но Одиссей решил иначе.
— Ну так давай спустимся к твоему божеству и спросим его — достоин ли я быть правителем вашим, — сказал он после раздумья, поднявшись с трона. — А там и с тобой решим, как быть! Показывай, где тут дорога.