— Легкая рана, но силы твои на пределе. Отдохни, а пока я займусь мудрецом лиходейским!.
Калипсо слабым движением руки удержала его.
— Рана легка, но от яда спасения нет!
Вскинулся Одиссей, но палец к губам приложила Калипсо.
— Не надо пугать Лавинию и Латина, пусть думают, что я уснула. Грозился Седдер снять щиты Анкида. Если известна ему тайна водяных затворов, то вскоре морская вода отомстит за меня гадиритам.
Тихий голос ее слабел, дыхание было прерывистым.
— Ты же покинуть спеши эту гору. Но если успеешь, убей то, что видел внизу… Иначе станет оно тем, что наверху… Берегись сына, встреча с ним погибель несет…
— О каком сыне ты говоришь? — хрипло спросил Одиссей. — Неужто Телемах задумал худое?!
— Нет, имени его ты не знаешь… Сын Цирцеи… О боги, тьма сгущается, прощай, любимый…
Глаза ее смежились, но веки вдруг затрепетали, и она еле слышно прошептала:
— Оставь меня на этом троне… Вот посмеюсь я над Гадиром при встрече…
Это были ее последние слова.
Холодную ярость в глазах Одиссея навсегда запомнил Медон. Дверь гудела от ударов, но базилей не обращал ни на что внимания. Он стоял недвижно, обратив ладони кверху, и что-то шептал, как показалось Медону, проклятия. Полит взял на руки маленького Латина, а Лавиния молча смотрела на отца.
— Надо торопиться, — негромко сказал Арет. — Боги встретят ее…
— Не говори о богах, — мягко прервал его базилей.
Медон вздрогнул. Услышал он в голосе Одиссея смертоносную песнь тетивы, звон рубящей бронзы и всхлип копья, пронзающего тело. Страшную месть обещал кроткий голос царя Итаки.
— Боги злорадны и злокозненны, — продолжал между тем Одиссей так же тихо. — Что мы им — твари ничтожные — пальцем ткнул, раздавил… Но один из них точно ответит за всех! Теперь удалимся отсюда.
В дверь начали бить чем-то тяжелым. Арет велел юноше помогать слепому, чтобы тот не улетел вниз, а Латина усадил к себе на плечи. Под неумолчный грохот спустились они вниз, тайным лазом. В большом помещении Медон осмотрелся с боязливым любопытством, а потом указал на овальный проем:
— Не этим ли путем сбежал Седдер?
Не отвечал Одиссей, лишь отобрал светильник у Полита и прошелся вдоль стен, обходя громоздкие предметы, подобные разбросанным в беспорядке обломкам колонн.
— Здесь проход! — сказал наконец базилей, заметив узкую щель и ступени, идущие вниз.
Он подошел к Политу и взял у него свой лук. А потом велел ждать его у ступеней, если же долго не будет или еще что случится — бежать и спасаться самим.
Хмыкнул Арет и, на пол опустив мальчика, сказал, что не отпустит базилея одного к этому жуку безобразному, да и то, вдвоем одолеть его будет сподручнее. Молча смотрел Одиссей на старого воина. Тишину нарушало сопение Ахеменида, который шумно нюхал воздух, недовольно морщась. Опустил Арет глаза и снова поднял ребенка.
— Будь осторожным, отец, — сказала вдруг Лавиния. — Тебе ничего не грозит, но спеши вернуться назад.
Базилей погладил ее по голове и, поправив колчан, медленно пошел к отверстию, из которого лился бледный зеленый свет. Прежде чем нырнуть туда, оглянулся и воскликнул удивленно:
— А ты куда, неразумный?
Полит с достоинством ответил, что долг его, как оруженосца, всюду следовать за царем, даже порой вопреки его воле.
Ласково глянул базилей на юношу, покачал головой.
— Воля моя такова: детей моих защищай, а вернемся живыми — будешь как сын мне! За мной не иди.
Тут спохватился Медон.
— Позволь, базилей, быть рядом с тобой. Никогда не прощу себе, что не видел божества Посейдонии! Опять же, коль мщение будет успешным твое, кто воспоет этот подвиг, кто опишет его?
И еще помнил Медон, как пробирались они с Одиссеем сквозь тесный лаз, избегая ловушек, а потом, когда взору предстало странное создание, мысли его разбежались, а тело его на краткий миг как бы позаимствовал некто, а потом обратно вернул.
Стрела за стрелой летели, впиваясь в темную глыбу, и вскоре колчан опустел. Не шелохнулся бог гадиритов, в глазах его многократных ничто не дрогнуло, но знал Медон, что ущерба ему Одиссей причинить не сумел. И еще показалось, что больше всего существо беспокоит сохранность небольших, похожих на круглые камни, шаров, что в обилии лежали вокруг него. Запах в убежище гадиритского бога навевал веселое любопытство, а тихий непрестанный шепот в голове, что смущал его долго, вдруг смолк, слабо ахнув, когда невидимые пальцы словно пощекотали голову Медона изнутри.
— Если стрелы тебя не берут, — вскричал Одиссей и выхватил меч, — так, может, кладка твоя податливей будет?!
Что случилось потом, в памяти отложилось смутно. Будто бы неодолимая сила обволокла их и вышвырнула наружу, к своим спутникам. Дрожащие губы Полита, меч в трясущейся руке Арета и прищуренные глаза Лавинии — вот что увидел Медон, немного придя в себя. Расспрашивал он Полита, почему испугались они их возвращения, но юноша отвечал уклончиво, бормотал что-то странное и наконец признался, что когда базилей и Медон объявились перед ними, то не признали они их сразу и хотели убить. Удивился Медон, но юноша пояснил, что возникли они в облике странном и страшном — ликом вроде бы те же, но словно в оболочке человеческой прятался кто-то другой.
В темноте, еле освещаемой слабым огоньком масляной плошки, они пробирались вниз по ступеням, локти их касались стен. На развилке базилей не колеблясь указал направо, потому что левый коридор шел вверх. Лаз привел их к двери, за которой началась анфилада небольших комнат с такими низкими потолками, что Арету пришлось опустить мальчика на пол.
Под ногами что-то хрустело, шорох в углах и светящиеся точки, на миг вспыхивающие и гаснувшие, подсказали Медону, что крысам здесь должно быть вольготно. И еще он увидел, что вдоль стен кое-где свисали цепи, а в одной из комнат он разглядел прислоненную в угол раму ткацкого станка, но вместо пряжи растянутой на нем смутно белел человеческий скелет. Содрогнулся Медон, подумав, не здесь ли вышивальщицы по коже совершенствуют свое мастерство…
Были и еще комнаты и залы. Порой из-за стен доносились голоса, топот ног, глухие крики. Огонек плошки начал чадить и потрескивать, но к тому времени они уже оказались в освещенном помещении.
Шаги базилея становились все медленнее, и не усталость тому была причиной, а неуверенность. Дороги он не знал, и если ранее просто вел своих спутников вниз, то ныне искал лестницы или ходы, ведущие к пристани внутренней.
— Кажется, здесь я бывал! — воскликнул Медон. — Где-то неподалеку гадальные колеса!
И впрямь, через два поворота и три двери перед ними возникли спицы машины. Молча смотрел Одиссей на лотки и спиральные желобы, вздохнул и сказал:
— Велика мудрость гадиритов, но не будет им пощады! Во имя великого замысла прольют они море крови. Маленький остров дороже мне и милее, чем все могучие царства. Рад я, что Трои погибель костью в их горле застряла.
Медон споткнулся о деревянный шар и тот откатился к бронзовому сосуду, одному из многих, составляющих круг у гадальной машины. Подняв его, пригляделся и хмыкнул:
— Вот и знак «ун», означающий благоприятную встречу.
Слова его были прерваны громким лязгом. Откинулась невидимая створка, и на выступе возникла над ними знакомая фигура.
— Что, затаились предатели?! — вскричал Родот. — Стража…
Он не успел закончить, как деревянный шар с глухим треском врезался ему в лоб. Мудрец взмахнул руками, словно изумляясь такой неблагоприятной встрече, и полетел вниз головой в переплетение длинных лотков и медных конусов с глубокими спиральными желобками. Упал неудачно, острая вершина конуса пронзила его тело и вышла из спины, как неуместный рог.
— Вот и нет нашего плешивца, — только и сказал Арет. — Ловко ты его уложил.
Медон не ответил ему, он и сам был удивлен. такому удачному броску.
Шум и крики донеслись из проема, откуда низвергнулся Родот.
— Уходим отсюда, — приказал базилей. — Тебе, Медон, ведомы эти места, ты нас и веди!