– Если не хотите, можете не отвечать.
– Да, знаю.
Колесник говорит жестко, но его лицо – уже далеко не такое отсутствующее, как прежде.
– Меня интересуют только немцы.
– Да, вы говорили. Что немцы делали с евреями.
– Подробности ни к чему Только люди. События.
Миха дает старику время подумать, подобрать слова. Распрямляет пальцы, потирает на ладонях красносиние полумесяцы, следы от ногтей.
– Сначала они создали гетто. Это они сделали первым делом. И запретили евреям ходить в школы, работать – им больше не разрешалось работать на себя. Наверное, все началось с этого.
Колесник устраивается поудобнее на стуле. Миха молча ждет, и старик продолжает.
– Вскоре, как они пришли, они расстреляли всех мужчин, ну или почти всех. Всех стариков, всех больных и всех мальчиков. Оставили только немного тех, кто мог работать. На лесопилке, в других местах. Остальных расстреляли.
– Расстреляли?
– Согнали их ночью в город, а поутру расстреляли. Они боялись, что мужчины поднимут оружие против них.
Колесник отрывисто кашляет, прикрывая рот широкой ладонью.
– А по весне убили еще больше евреев; собрали их со всей округи, со всех деревень и посадили в гетто. Часть оставили работать, остальных расстреляли. Так и продолжалось.
– Долго? Долго это продолжалось?
– Последние расстрелы были в сорок третьем.
– И кто их производил?
Старик раздраженно хмурится.
– Как я уже говорил – полицаи, SS, все подряд.
– Waffen SS?
– Не помню. Возможно. Это происходило в лесу, к югу отсюда, за рекой. Там они и похоронены.
– А когда в сорок третьем?
– В конце лета.
– В конце лета.
Колесник замолкает, а Миха сидит и думает: опа был здесь. В то самое время, в том самом месте.
– Нет. В начале осени. На полях стояли стога.
Миха поднимает голову. Старик смотрит в окно.
Странно, что именно это запомнилось. Расстрелы и стога: людей убивали, а времена года шли своим чередом.
– Что потом? Уцелевшие евреи прятались по деревням, по болотам, уходили к партизанам. А немцы их искали.
Миха смотрит на сидящего перед ним старика. Он все это видел. Все помнит. Расстрелы, лето, осень, зима, весна. Ктто пустели и наполнялись вновь.
Миха открывает блокнот на столе. Безотчетно, просто чтобы что-то делать.
– Что вы пишете?
– Ничего.
– Вы будете записывать наш разговор?
– Не знаю. Возможно. Вы не против?
Колесник кивает.
– Нет, нет.
Молча сидят. Старик прилежно ждет, пока Миха заговорит.
Но Миха не в силах спрашивать, в голове вертится:
«Время и место те самые. Лето, осень сорок третьего. Он все помнит».
Миха захлопывает блокнот.
– Простите. Давайте остановимся. Думаю, на сегодня с меня хватит.
Вечером Миха едет на велосипеде из одной деревни в другую. Сначала гонит быстро, но потом сбавляет ход.
Дома у Андрея достает фотографию деда и кладет перед собой на небольшой столик.
Миха знает: завтра же можно отвезти фотографию Колеснику и спросить обо всем напрямик.
Это мой дед. Вы помните, как он расстреливал евреев из вашей деревни?
Миха прослушивает запись. Те самые время и место. Пытается заключить с собой сделку.
Да не нужно ему говорить этого. Зачем Колеснику знать? Не стану говорить, что это мой опа. Скажу просто – Аскан Белль.
Однако, лежа в постели, он думает о Колеснике. О медлительных больших старческих руках, о мягкой коже вокруг глаз. О резковатых ответах. Все равно Миха пока еще слишком боится.
– Вы помните кого-нибудь из немцев?
– Да.
– Расскажите, пожалуйста.
– Что именно?
– Не важно. Что угодно. Что помните.
Колесник колеблется. На какое-то мгновение Михе даже показалось, что тот смутился, растерял слова.
– Что хотите. Начните с чего угодно. Прошу вас.
– Я помню одного.
– Как его звали?
– Тильман. Служил доктором в полиции. Он их учил. Учил убивать людей. Максимально чистым способом, понимаете ли. Но вы просили без подробностей.
– Да.
Похоже, Колеснику стало легче. У Михи тоже отлегло. Снова оба сидят и молчат.
– А еще кого-нибудь из немцев, может быть, помните? Может, просто перечислите имена?
Старик мало кого помнит. Он перечисляет медленно, и Миха слушает, записывает, ждет. Фамилии и кое-какие имена, но сочетания «Аскан Белль» среди них нет.
– Однако их было больше? Должно было быть больше?
– Давно дело было.
– Да.
Миха думает под жужжание магнитофона. Осталось два дня. Он даст себе еще два дня поблажки, а потом покажет снимок.
– Я помню одного немца, который застрелился.
Не опа.
– Покончил с собой?
– За бараками. После одного расстрела.
– Ему было стыдно?
– Думаю, да. Помнится, они тогда еврейских детей расстреливали, так он на следующий день застрелился.
– Но только потом, да? После того, как расстрелял детей?
– Да.
Тянутся долгие, пустые секунды, а Миха не в силах вымолвить ни слова. Колесник смотрит на него, Миха чувствует взгляд.
Спустя какое-то время старик встает. Наливает каждому водки и ставит маленький, до краев налитый стакан на стол перед Михой. У Колесника трясутся руки. Миха поднимает голову.
– Простите.
Колесник кивает. Ждет, покуда Миха выпьет, затем пьет сам.
– Лучше не касаться подробностей. Вам, наверное, так будет легче?
Колесник снова кивает. Михе подумалось вдруг, что старик что-то ему скажет, и он замер, ожидая, но момент упущен.
Колесник указывает на магнитофон. Осмелевший и разгоряченный от водки, Миха все же держит слово и покорно останавливает запись.
В один из дней, ближе к вечеру, Миха с Андреем играют в карты, жестами уточняя по ходу игры правила. Любезничают друг с другом, уступают: то играют по немецкому варианту, то по белорусскому, постоянно путаются и хохочут.
Водка горит у Михи в желудке. Он думает о выброшенном из письма абзаце, о тех ненаписанных строках: он до сих пор не знает, трусость то была или здравый смысл. Смотрит на Андрея, который разогревает в печке суп и нарезает хлеба. Как теперь объяснить? Счего начать?
Он хотел позвонить вечером Мине. Пойти на главную площадь к автомату и поболтать. Но вместо этого после ужина он почистил зубы и отправился спать.
Выехав на Андреевом велосипеде из-за угла, Миха уже видит хозяина, стоящего на крыльце. Он еще издали машет Михе, и Миха тоже поднимает руку. Эдакое молчаливое «здравствуйте».