— Не верится, что они тебя отпустили, — произнес Фэллон, тоже присев. — Вообще-то я очень удивлен, как это они не убили тебя там же, во дворе Ро Хейла.
— Как и я в свое время, — ответил Вереллиан. — На самом деле в конце концов они залечили мои раны… хотя рука, которой я держал меч, осталась немного поврежденной.
Он нахмурился.
— Я могу держать оружие, но не тяжелее рапиры или короткого меча, и у меня больше не будет преимущества. — Морщины на лбу стали глубже. — Больше никаких длинных мечей.
— Ну, если тебя утешит, мы собираемся убить много раненов. — В голосе Фэллона не слышалось особого энтузиазма по поводу будущей резни.
Вереллиан выпрямился.
— Король хочет напасть на Южный Страж?
— И на Ранен Гар, и на любую другую крепость, где могут спрятаться Свободные Отряды. Я и не заметил, как эта война вдруг стала захватнической, — ответил Фэллон. — Мобиус послал за подкреплением в Дарквальд и Арнон.
Уильям неохотно кивнул и надул щеки, на мгновение становясь похожим на усталого старика.
— Это хорошие люди, Фэллон. Я имею в виду раненов. Они простые люди, не особо организованные, но хорошие и честные. — В его словах чувствовалось глубокое сожаление. — Они не заслуживают смерти.
— И с каких пор это стало иметь значение? — ответил Фэллон. — Командующий Тристрам убежден, что все на свете — наш долг перед Одним Богом.
— И ты ему веришь? Можешь посмотреть мне прямо в глаза и сказать, что этот поход — нечто большее, чем прихоть короля или замысел колдуньи? Тогда я приму твой ответ.
Фэллон никогда не видел Уильяма таким удрученным.
— Что произошло, сэр? — спросил он, позабыв о том, что титулы больше не нужны. — Там, в Ро Хейле? Вы сами на себя не похожи.
Вереллиан оглядел помещение заброшенной фермы.
— Есть какая-нибудь еда? — спросил он, проигнорировав вопрос Фэллона.
— Омс на улице готовит кашу. Сможешь поесть, когда мы закончим.
— Ладно, справедливо. Но тебе не понравится мой ответ.
Вереллиан перешел на деловой тон, выпрямился в кресле и заговорил более официально:
— Я видел кое-что такое, чего не полагается видеть Красным рыцарям. Как женщины плачут над мертвыми братьями, мужьями и сыновьями. Как люди умирают в муках из-за того, что мы убили их единственного жреца. Я видел отчаянных юных воинов, не старше восемнадцати лет, которые пытались соорудить доспехи из старых цепей и погнутых тарелок. — Он остановился и встретил взгляд Фэллона. — Это не война. Это не завоевание… и, конечно, нет тут никакой чести. Я не знаю, что это такое.
Его голос был очень усталым.
— И что ты будешь с этим делать, Уильям? Меня выгоняли на суточное дежурство под дождем за слова гораздо менее опасные, чем твои. Ты ходишь по краю.
Тихо жаловаться на приказы считалось нормальным, и к свойственным Фэллону едким замечаниям начальство в основном относилось терпимо, но открыто сомневаться в решениях короля было опасно.
— Все изменилось, — ответил Вереллиан. — Редко бывает так, что Красные рыцари видят то, что видел я, и остаются в живых. Такой опыт меняет человека.
Фэллон фыркнул.
— Итак, ты увидел несколько плачущих раненов. Ты убил сотни людей и никогда раньше о таком не беспокоился. Ты говоришь о чести, но как насчет долга — передо мной, перед рыцарями, перед Одним Богом?
— Что такое долг, Фэллон? — спросил Уильям. — Что такое долг, когда приказы тебе отдает каресианская колдунья?
Фэллон хотел гневно ответить ему, но ярость испарилась еще до того, как он произнес первые слова. Он сел с открытым ртом, пытаясь подобрать ответ. Попробовать оправдать Тристрама, обвинить Мобиуса? Это неправильно. Он хотел сказать, что ведьма, заколдовавшая короля, мертва — но у нее остались еще шесть сестер. Фэллон закрыл рот и опустил голову.
— Если даже ты и прав — что это меняет? — почти шепотом спросил он. — Мы Красные рыцари, мы делаем нашу работу.
— Ты Красный рыцарь, друг мой. Но не думаю, что я смогу им остаться. — Вереллиан говорил так, будто давно принял решение.
— Ты лучший из всех, кого я знаю, но кто ты, если не Красный рыцарь? — Фэллон не знал, как реагировать на его слова.
— Я Уильям из Вереллиана. Им я был до того, как принес свои обеты, им я останусь, когда они казнят меня за отступничество.
Нарушение обета было серьезным преступлением. Красными рыцарями становились на всю жизнь. Только младшему брату короля, Александру Тирису, однажды было позволено уйти из рыцарей.