— Будем надеяться, что степь столь же гладка, как и дорога, — заявил Брахт, когда они свернули с брусчатки на землю, покрытую жесткой Травой и чахлым вереском — И что здесь мы не столкнемся с твоим братцем.
Каландрилл молча направил гнедого мерина за жеребцом Брахта.
Копыта коней глухо застучали по дерну. Долина широко простиралась перед ними, переходя из зеленой в синюю там, где начинался вереск, и в золотую, где рос ракитник. Местами во мху и в траве серебрились ручейки Кроншнепы захлебывались в своих песнях, им живо вторили бекасы. Чибисы и красноножки разлетались из-под ног коней, канюки и соколы кружили высоко над головами. Каландрилл упивался скачкой по открытой местности.
Насладившись свободной гонкой, лошади перешли в легкий галоп. Когда водянистое солнце подобралось к зениту, путники остановились передохнуть. Покормив лошадей и поев, они вновь отправились в путь и скакали до самых сумерек, встав лагерем у низкого холма, прикрывавшего от резкого ветра. У подножия его журчал ручеек. Костер весело потрескивал, стреноженные лошади похрупывали траву. Брахт вытащил из седельного мешка силки и установил их с другой стороны холма, пообещав поймать на завтрак зайца. Каландрилл подумал, что он мог бы быть доволен такой жизнью. Он уже почти забыл об удобствах, которые некогда имел во дворце отца. Растягиваясь в шатре, он усмехнулся, прислушиваясь к ветру и раздумывая, где сейчас Тобиас и что он о нем думает.
Возможно, он представлял для брата еще большую угрозу, чем раньше, ибо Каландрилл чувствовал в себе силы достаточные, чтобы взять верх над Тобиасом в честной схватке. Брахт сказал, что настанет день сведения счетов. Возможно, подумал он, засыпая, но это будет не скоро; сначала — вопросы вселенской важности. Он вообще не думал бы о Тобиасе, не будь брат им помехой. Честолюбивые планы Тобиаса выглядели мелочными перед лицом опасности, угрожавшей всему миру, и даже сознание того, что брат приложил руку к смерти отца, не особенно угнетало Каландрилла. Странно, но весть об убийстве не произвела на него сильного впечатления. Билаф сам выбрал свою судьбу, порвав с младшим сыном. Ударив его по лицу, он выказал ему презрение. Возможно, когда-нибудь Каландрилл еще обвинит Тобиаса в отцеубийстве и призовет его к ответу, но пока голова его была занята делами куда более важными. Натягивая до подбородка накидку, он подумал, что с каждым днем становится все более похож на прагматичного Брахта, с которым сдружился за год. По правде говоря, ему казалось, что он знает Брахта всю жизнь. И с этой мыслью Каландрилл заснул.
Утром, как керниец и обещал, они позавтракали двумя упитанными зайцами и продолжили погоню по ровной пустынной степи. Ни туман, ни дождь не мешали им скакать вперед, и они проделали большой путь по вересковой долине, несмотря на то что местность постепенно повышалась в преддверии Ганнских хребтов. Дрок и вереск перемежались теперь чахлым можжевельником и тополями. Ни одного человека не встретилось им на пути, только однажды с вершины хребта за ними кто-то осторожно наблюдал — возможно, охотник, не доверявший чужакам. Еще через два дня они опять выехали на дорогу.
Солнце было уже почти в зените, сверкая на небе, подернутом тут и там длинными перистыми облаками. Они ехали вперед ровным галопом, надеясь вскоре остановиться, перекусить и дать отдых животным. Ганнсхольд лежал в нескольких днях езды.
Брахт скакал чуть впереди. Въехав на небольшое возвышение, он перешел на шаг и поднял руку. Каландрилл и Катя натянули удила и осторожно приблизились к Брахту. Керниец кивком указал на то, что его обеспокоило.
Дорога ныряла здесь вниз, в узкую долину, пересекая небольшую речушку, через которую был переброшен мост. Целая процессия из разноцветных кибиток и повозок расположилась лагерем по обеим сторонам дороги. На лугу паслись лошади, а на траве, вблизи реки, шуты разыгрывали представление перед огромными черно-зелеными шатрами. Женщины в роскошных дорожных костюмах и мужчины в легких доспехах потешались над ними.
На повозках и длинных шестах развевались такие же, как и шатры, черно-зеленые вымпелы — цвета Секки.
У Каландрилла перехватило дыхание. Он обвел взглядом лагерь, приглядываясь к знакам отличия на серебряных нагрудниках и полушлемах солдат и на ливреях слуг.
— Тобиас, — проговорил он тихо, словно боялся, что его услышат.
Брахт кивнул.
— А нам некуда деваться. Только вперед.
— А в объезд нельзя?
Каландрилл посмотрел на степь. Можно ли пересечь реку где-нибудь подальше от лагеря домма? Но он понимал, что подобный маневр вызовет подозрения.
Катя указала на лучников, расположившихся по периметру лагеря и уже натягивавших тетиву.
— Нас заметили, — холодно сказала девушка. — Если мы попытаемся их объехать, им захочется узнать почему.
— И тогда они попытаются захватить нас в плен, — добавил Брахт, глазами указывая на одетых в кольчугу воинов. — Они сочтут нас разведкой бандитов.
Каландрилл выругался, и в то же мгновение сержант что-то крикнул, указывая на них рукой, и из толпы, окружавшей шатер, гордо ступая, вышла знакомая фигура.
Солнечные блики заиграли на полированных доспехах, когда человек поднес козырьком руку к глазам и посмотрел на вершину холма. Голова его была не покрыта, ветер трепал огненно-рыжую гриву волос, и, несмотря на расстояние, Каландрилл был уверен, что видит брата. Мурашки побежали у него по спине. Он был убежден, что сейчас Тобиас узнает его и прикажет уланам из дворцовой гвардии мчаться за ними вдогонку, а лучникам осыпать их тучами стрел. Каландрилл облизал мгновенно пересохшие губы. К Тобиасу подошла женщина с каштановыми, забранными сеткой волосами. Он что-то сказал ей, полные губы ее расплылись в улыбке, а придворные разразились хохотом. Каландрилл узнал Надаму, и той частью сознания, что не была еще убита ужасом, отметил, что она по-прежнему красива, но теперь ему безразлична. А может, это просто из-за объявшего его ужаса?
— Вперед, — решил Брахт.
— Он меня узнает, — запротестовал Каландрилл.
Брахт внимательно посмотрел на него.
— Да станет ли домм Секки уделять внимание бродячим наемникам? — Он покачал головой и сам себе ответил: — Поехали, они нас заметили. Попытайся мы миновать лагерь, и они бросятся в погоню. Если дойдет до худшего, будем прорываться прямо сквозь них.
Он уверенно пустил жеребца рысью вперед. Каландриллу ничего не оставалось, как последовать за ним вниз по склону, прямо к мосту. К брату, жаждавшему его смерти.
Как утопающий хватается за соломинку, так и он думал только о Дере. Но, несмотря на ее заверения, чем ближе они подъезжали к наблюдавшей за ними толпе, тем учащеннее билось его сердце. При виде поблескивающего оружия по коже у него побежали мурашки: одно слово Тобиаса — и его, как козявку, поднимут с седла на копьях. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что его конь устал, а лошади дворцовой гвардии отдохнувшие.
Не поворачиваясь, Брахт произнес:
— Ты Калан, воин из Куан-на'Фора. Думай только об этом.
У Каландрилла во рту настолько пересохло, что он и не пытался ему что-нибудь ответить. Он клял про себя брата, нагло перегородившего дорогу так, что ему теперь не удастся спрятаться за спины товарищей. Каждому придется проезжать через заграждения поодиночке. В этом весь Тобиас. Он считает, что обладает всем, даже тем, что ему не принадлежит. К смятению Каландрилла прибавилась злость.
— Вот так, — похвалил его Брахт. — Сохраняй это горделивое выражение.
Впереди их поджидала плотная толпа лучников.
Уланы из дворцовой гвардии меня узнают точно, думал Каландрилл. Да и Тобиас с Надамой тоже, как только подъеду поближе. Он сжал зубы; сердце колотилось о грудную клетку чаще и громче, чем мерин бил копытами по склону. Каландрилл изо всех сил старался играть отведенную ему роль, но ничего не мог с собой поделать и постоянно вскидывал глаза на брата: Тобиас привлекал его взгляд как магнит. Брат возмужал. Вокруг его горделивого рта образовались складки, в глазах к обычному высокомерию прибавилось что-то новое холодное и неумолимое.
Они подъехали почти вплотную к лучникам. Брахт придержал жеребца, похлопывая его по шее, ибо животное храпело и било копытами, чувствуя напряжение всадника. Мерин Кати, вторя жеребцу, тоже нервно задергался; Каландрилл крепко держал гнедого. Сержант, первым заметивший их на вершине холма, выступил вперед, держа руку на эфесе меча. За ним стояли его солдаты. А из-за спин на троих всадников, не мигая, смотрел Тобиас. На мгновение глаза двух братьев встретились, и младшему показалось, что его время пришло, что сейчас будет отдан приказ и он падет прямо здесь, не выполнив своего долга, а Рхыфамуну будет дарован свободный путь. Но Тобиас отвел надменный взгляд и, склонившись к Надаме, что-то прошептал ей на ухо. Она опять рассмеялась, обнажив белоснежные зубы за красными губами. Каландрилл не сомневался, что комментарий Тобиаса касался именно его, и напрягся, решив, что при малейшем движении одного из луков тут же выхватит меч и пришпорит коня.