— Шнурпфейль, — произносит она, делая вид, что ищет что-то в лежащем перед ней деле, — вы отвезете меня в больницу?
— Да, — говорит Шнурпфейль и, немного подумав, добавляет: — В больницу тоже.
Подняв глаза, он опять нерешительно улыбается. Как ни трудно это понять его коллегам, он любит разговаривать с Ритой Скурой. Он ничего не имеет против грубоватого тона, его не коробит солдафонское обращение по фамилии. В конце концов, он — еще только молодой полицей-обермейстер, а она — многообещающий комиссар. Как правило, ему удается так отвечать на ее вопросы, что она не раздражается. Этим он гордится.
— Ну давайте излагайте в деликатной форме то, с чем пришли, — говорит Рита, убирая двумя руками упавшие на лоб тяжелые кудри.
Подобно многому другому, Рита терпеть не может лето. Будь ее воля, она бы согласилась, чтобы круглый год стояла осень или зима. В холодную погоду лучше думается и одеваться можно построже.
— Ну что там? Еще три доктора с отрезанными головами?
Шнурпфейль отводит взгляд от ее непобритых подмышек.
— Похищение ребенка, — отвечает он кратко.
Рита взглядывает на полицей-обермейстера с такой ненавистью, словно перед ней преступник, жертва и свидетель в одном лице.
— Повторите еще раз, если посмеете.
— Похищение ребенка, — повторяет Шнурпфейль.
Рита выпускает из рук свои волосы и откидывается на кресле так, что его спинка, спружинив, отклоняется назад.
— У того типа с желтыми волосами и окровавленной рубашкой?
— Откуда вы знаете?
Отмахнувшись, она оставляет без внимания его почтительный тон. Можно было сразу сообразить. Раз уж она приняла того типа у стойки дежурного за опустившегося пропойцу, то на самом деле он не меньше чем профессор.
— Отец?
— Сына нет уже четвертый день.
— И он только теперь явился?
— Похитители удерживали его обещаниями. Он боялся пойти в полицию.
— Деньги?
— Нет.
— И что, раз не деньги?
— Он не знает.
— Не поняла! Как ты сказал?
Рита вскакивает с кресла и грозно наступает на Шнурпфейля. Тот явно колеблется, не лучше ли отступить, но, подумав, решает, что нет.
— До сих пор, — говорит он, — отцу не предъявили никаких требований.
— Но они с ним контактировали?
— В день похищения. Ему велели ждать.
— Ну и хреновая же история!
Рита отворачивается от Шнурпфейля и так захлопывает окно, что стекло в нем отзывается дребезжанием. Она взмахивает несколько раз руками, словно разводя своими большими ладонями туман, не дающий ей хорошенько разглядеть полицей-обермейстера.
— На педофилов не похоже, — произносит она. — Может, что-то семейное. Заявление запротоколировано?
— Все в порядке. Он сидит внизу.
Внезапно Рита опускает руки:
— Неужели и он тоже врач?
— Профессор физики из университета.
— Господи всеблагой! — восклицает Рита. — Хоть за это спасибо!
Шнурпфейль так расплылся в улыбке, будто поблагодарили его самого. Рита прислоняется к краю стола, отчего ее таз еще больше раздается вширь, и поднимает вверх указательный палец, как она делает всегда, когда чувствует, что у нее ум заходит за разум.
— Похищения детей, — говорит она внушительно, — не любит пресса.
— Мы разделим это на части, — говорит Шнурпфейль. — Не обязательно сразу же сообщать прессе про похищение.
Рита кивает; ее напряженные плечи расслабляются. Как это уже часто бывало, полицей-обермейстер и на этот раз придумал выход, чтобы она успокоилась.
— Послушайте-ка, Шнурпфейль! Я при всем желании не могу заняться этим сама.
— Само собой! Шеф предлагает передать это дело Зандштрему.
— Зандштрем — законченный идиот, — говорит Рита. — Можете сообщить ему это от моего имени.
Шнурпфейль берет на изготовку карандаш.
— Пускай съездит с профессором к нему домой. Предупредить ребят из технического отдела и взять с собой психологиню. Телефоны поставить на прослушку по полной программе. И опрашивать его столько, сколько он выдержит. Семейные проблемы, круг друзей и знакомых, профессиональная деятельность. Если успею, вечером сама заскочу.