— Рита Скура. Комиссар полиции.
К счастью, она хотя бы не пристает к нему с вопросами, а расспрашивает вместо этого своих коллег. Зандштрем и психологиня пересказывают его показания, по-братски поделив их между собой. Едва они закончили, Рита Скура сообщает, что эта скотина главный врач весь день не показывался в отделении; что персонал но-прежнему, о чем ни спроси, только и делает, что умывает руки; в результате по делу убитого врача не выявлено никаких новых данных, и, соответственно, начальство наверху очень обеспокоено, как бы не подпалить свою задницу. Посреди ее руготни вдруг зазвонил телефон.
Все цепенеют, как в немой сцене, которая тотчас же сменяется лихорадочными метаниями. В поднявшейся неразберихе, когда все заговорили и забегали, Рита Скура превращается в начальницу. Одного техника усаживает за аппаратуру, Зандштрема отправляет на балкон, а психолога с Себастьяном к телефону.
— Трубку снять по моему знаку. Тянуть время, изображать дурачка. Переспрашивать. Понятно?
— Это, вероятно, моя жена, — говорит Себастьян.
Рита властно встряхивает головой и, удерживая зрительный контакт с техником, скрестив руки, встает, прислонившись к стенке. Себастьян чувствует необоримое желание накрыть Скуру гигантским стаканом, просунуть под него картонку и вышвырнуть комиссаршу на двор, как противное насекомое. Она щелкает пальцами, и техник по этому знаку протягивает ему трубку.
— Папа?
Голос Лиама доносится не только из трубки, но и из ящика, по бокам которого крутятся магнитофонные катушки.
— Погоди, папа. Ну, Манно же! Перестань!
Лиам говорит это кому-то другому, отвернувшись от трубки. Сзади слышно хихиканье, какая-то возня. Голос Лиама возвращается.
— Извиняюсь, — смеется Лиам. — Тут только один телефон, и туда входят только пятидесятицентовики. Филипп и Лена все время дергают меня за рукав. Им кажется, что это очень смешно, что ли.
— Лиам… — говорит Себастьян.
— Папа, ты на меня сердишься, что я так долго не звонил? Ну никак было не позвонить. Мы же в походе, с рюкзаками и палатками. Я потому что сразу попал в старшую группу за то, что рассказал, как разжигают огонь, про фокусирование лучей, температуру возгорания. И про ошибочное представление о кремне. Что на самом деле для этого нужен пирит. И тогда меня сразу взяли в поход…
— Лиам! С тобой все хорошо?
Нервный выкрик Себастьяна обрывает этот словесный поток. Смущенная пауза затягивается. Вылившись из аппаратуры, она накрывает всех присутствующих, течет, заполняя невидимой вязкой массой прихожую.
— Ну да! Все супер! — произносит наконец Лиам. — Что-то случилось, папа?
— Нет, — торопливо отвечает Себастьян. — Все в порядке. Я просто… беспокоился.
Пока Лиам соображает, Себастьян подносит ко рту стиснутый кулак и кусает побелевшие костяшки, чтобы не дать вздрагивающей диафрагме исторгнуть из горла нежелательные звуки.
— Некоторые дети очень скучают по дому, — говорит Лиам. — Может быть, ты соскучился по мне?
Это уже слишком! Себастьян вынужден закончить разговор. Прикрыв ладонью трубку, он упирается лбом в стенку и набирает в грудь побольше воздуху.
— Ты все правильно понял, — говорит он единственно возможным, бодрым тоном. — Слушай, Лиам, я должен кончать. Мы… Я позвоню тебе позже. Или завтра. То есть я хочу сказать, что заеду.
— Нет! — В голосе Лиама так и слышится испуг. — Завтра не получится! Мы же завтра собираемся…
— О’кей, Лиам! Развлекайся! До скорого! Пока, Лиам! Пока!
Трубка валится, и вместе с ней Себастьян. Техник нажимает какую-то клавишу. Щелк! Темнота. Что-то мягкое закрывает ему глаза. Чужая куртка с мужским запахом. Кто-то осторожно опускает Себастьяна наземь. Разволновавшаяся диафрагма заставляет его издать громкий крик.
4
Бывают дни, когда комиссар Шильф, едва встав с постели, уже знает, что, покидая квартиру, не воспользуется входной дверью. Бесшумно и быстро он натягивает брюки карго цвета хаки, которые покупает в магазине рабочей одежды и начал носить задолго до того, как они вошли в моду у молодежи. Он вытаскивает из-под кровати уже собранную дорожную сумку и, выходя из спальни, осторожно закрывает дверь, взявшись за ручку обеими руками, чтобы не поднимать шума. Задержавшись возле кухонной стойки с бокалом чересчур переохладившейся колы, он оглядывается вокруг, точно в первый раз увидел собственную квартиру. Прошло пятнадцать лет, а она по-прежнему остается временным пристанищем, так и не став обжитым домом. В особенности на кухне у Шильфа всегда возникает такое чувство, словно какой-то шутник вставил его в картинку, рекламирующую современный стиль жизни. В этом помещении его окружают высококачественная кранцованная сталь и дорогие электроприборы, которыми он не умеет пользоваться. Садиться на высокий барный табурет ему даже в подростковые годы казалось глупо. Хозяин квартиры, у которого он ее снял, сказал ему, что кухня тут настоящий «Сингл» и цена по штутгартским меркам невысокая. Из чувства долга Шильф повесил на холодильник несколько открыток. На них запечатлены виды Майорки, Лансароте и Гран-Канариа. Шильф купил их, когда был в отпуске. Отставив на стол колу, он убирает с подоконника хлебницу, нетронутую корзиночку с фруктами и пачку журналов и отворяет окно.