В этой статье какой-то профессор физики разбирался с теориями Убийцы из машины времени, то есть с тем делом, которое принесло Шильфу звание первого гаупткомиссара криминальной полиции и благодаря которому его имя займет свое скромное место в истории криминалистики. Пожирая глазами журнальные строчки, Шильф чувствовал себя так, словно все сказанное в них обращено только к нему. Он так и стоял перед доской с расписанием поездов, даже не посторонившись, когда его попросил об этом другой пассажир, неспособный оторваться от статьи ни на секунду, и даже не услышал, как по громкоговорителю объявили посадку на поезд. Закончив читать, он удивленно проводил глазами отъезжающий поезд, совершенно готовый поверить, что благополучно сидит на заранее забронированном месте 42 в вагоне 24 и, расщепившись надвое, одной своей частью удаляется подругой причинно-следственной колее в направлении параллельной вселенной. Правой рукой он механически схватился за висок, словно нащупывая рычаг, чтобы исправить допущенную только что минимальную оплошность. Он всего лишь слишком поздно оторвался от газеты и не успел вскочить в одну из дверей. Не могла же такая мелочь так быстро и непоправимо запасть в мировую память!
Опоздавший на поезд Шильф одиноко остался на перроне, погруженный в глубокие думы, и целый час неподвижно простоял на одном месте. Время до подхода следующего поезда прошло так незаметно, как будто ожидание и не начиналось.
Поезд, в котором он едет, как две капли воды похож на тот, который он упустил. Шильф из упрямства сел на сорок второе место в двадцать четвертом вагоне. Расположив ступни по бокам дорожной сумки, Шильф выпрямил спину. В таком положении еще как-то можно оттеснить новую волну головной боли и вдобавок забыть на некоторое время про существование межпозвоночных дисков. Старение, как ему с некоторых пор стало известно, — это не только способность проснуться утром в четыре часа и больше не засыпать. Старение — это еще и непрестанное рандеву с собственным телом, диалог с шлангами, фильтрами, шарнирами и насосами, которые долгие годы выполняли свою работу скрытно, теперь же вдруг начинают вторгаться в сознание, требуя к себе внимания. Картографирование самого себя равнозначно умиранию; завершение этого процесса — это смерть, подумал комиссар, сидя в вагоне прямо, как статуя, и медленно покачиваясь в такт движению поезда. В который раз он говорит себе, что кое-как выстроенное им хлипкое подобие жизни трещит по всем швам. При этой мысли его охватывает какая-то несуразная веселость. Духовно он чувствует себя сильным, как никогда; именно тут — на исходе сил.
Ландшафт за окном останавливает свой бег, некоторые пассажиры входят и выходят. Шильф ставит дорожную сумку рядом с собой, чтобы никто не занял соседнее место. Журнал, который его так увлек, свернутый в трубки, готовый вот-вот развернуться, торчит из бокового отделения. Если Шильф правильно понял рассуждения профессора физики, получается, что они подтверждают тезисы Убийцы из машины времени. При этом остается неясным, выступает ли автор как сторонник теории множественных миров или же только объясняет ее читателю. Профессор на квадратной фотографии светловолос, лицо — смеющееся. Вид у него счастливый. Шильфу нравится подпись под снимком: «Все, что возможно, происходит в действительности». Это положение в чем-то сходится с его смутными идеями насчет первоначального текста реальности, хотя модель пенящегося времени, на его взгляд, представляется слишком шаблонной.
Еще в детстве его поразила мысль, что мир в действительности может быть совершенно не таким, каким он видится в нашем восприятии. Ребенком, лежа на пузе в саду родительского дома, он вел дискуссии с бабочками о том, следует ли рассматривать грецкий орех у стены как одно дерево или как конгломерат из двух тысяч составленных воедино деревьев, каким его представляют фасеточные глаза насекомых. Дискуссия могла идти бесконечно, так как оба участника — и комиссар, и бабочка — каждый по-своему были неоспоримо правы. Через бабочек, летучих мышей, управляющих своим полетом при помощи эхолота, и поденок Шильф узнал, что время, пространство и причинно-следственные отношения в самом прямом смысле слова зависят от точки зрения наблюдателя. Лежа на траве, пребывая в состоянии одновременно рассеянном и сосредоточенном, он без труда мог на мгновение оторваться от перил привычного восприятия действительности и, отпустив руки, воспарить над непостижимым хаосом. «Как забавно он разговаривает сам с собой!» — говорили друг другу родители. Между тем комиссар в десятилетнем возрасте был очень близок к тому, чтобы помешаться в рассудке.