Пообещав вскорости убраться восвояси, Купер взял с информационной стойки карту и поехал в Вестервилль, где отыскал адрес, который запомнил, листая досье, и припарковался на другой стороне улицы, в двух кварталах от дома. Это был именно тот тип дома, улицы и квартала, который он терпеть не мог. Все вокруг будто пело в уши: «Мы богаче и благороднее, чем ты, и не бывать тебе нам ровней»… Окна сверкали; трава на лужайках лоснилась. Яркие клумбы вились между солидными и красивыми особняками. Думая о том, кого и почему ищет здесь, Купер чувствовал, что это место вызывает у него стойкое желание настрелять дырок в протянувшихся вдоль улицы больших почтовых ящиках с нарисованными вручную собачками да уточками.
Дверь гаража в доме Хейварда поплыла вверх, выпустив бледно-голубой «универсал». На заднем сиденье, жестикулируя и щебеча все разом, сидели три маленькие девочки. Водитель, предположительно миссис Тиллмен Хейвард, оказалась «хичкоковской блондинкой», с гладкими золотистыми волосами и правильными чертами лица. Когда женщина проезжала мимо Купера, взгляд ее холодных голубых глаз хлестнул по нему отвращением и подозрением. «Бог ты мой, — подумал он, — неудивительно, что убийство стало таким процветающим ремеслом».
Вскоре после возвращения в Милуоки, в унылую комнату, из окна которой он наблюдал в бинокль за мрачным двором Хейварда, Купер стал свидетелем несущественного на первый взгляд события, которое в скором времени показалось ему столь же значительным, как открытие нового заболевания. Жилистый мальчишка лет одиннадцати-двенадцати с темными мутными глазами и узким лбом, сын Билла Хейварда Кит, сидел такой печальный — каким печальным может быть только мальчик в одиннадцать или двенадцать лет — на старом обшарпанном кресле из гостиной, которое хозяева вытащили летом на свою плешивую лужайку. Он навел детектива Купера на мысль о каком-то отклонении: такое ощущение, будто у этого ребенка нет никаких эмоций. Куперу хватило лишь нескольких беглых взглядов, чтобы понять: его жизнь похожа на непрекращающийся спектакль, словно Кит постоянно играет роль мальчика вместо того, чтобы им быть. Купер не мог объяснить, почему он так думал, и не мог полностью доверять этому ощущению: оно словно кипело на медленном огне где-то там, на задворках рассудка.
И вот сейчас старый детектив вновь почувствовал, будто Кит чем-то неподдельно раздосадован и старается это выразить. Сама игра, вдруг подумал Джордж Купер, имела прямое отношение к обиде и оскорбленной невинности. Своим поведением он будто со сцены заявлял о том, что его не понимают и недооценивают. Для кого еще предназначен спектакль, как не для матери? Кит вздохнул, откинулся на спинку кресла так, что спина прогнулась, голова свесилась назад, бледные руки безвольно повисли, как прутики; потом театрально бросил тело вперед и сел, согнувшись над коленями, свесив руки почти до земли. Блестяще изображая негодование, он выпрямился и вновь согнулся, подперев щеку одной ладонью, а локоть этой руки — другой.
Задняя дверь открылась, и все изменилось.
Мальчик вдруг сделался одновременно более настороженным и более открытым, под тонким слоем притворства заинтересованный тем, что вот-вот должно произойти. Человеком, появившимся из кухни желто-коричневого дома, была не Маргарет Хейвард, а ее деверь и объект пристальнейшего внимания Джорджа Купера — Тилли. У Купера даже перехватило дыхание. Коп до мозга костей, он тотчас распознал, что в этой пьесе все неправильно.
И тут он понял: перед дядей Кит позволил проявиться своему «я».
В майке и шляпе, в брюках с кожаными подтяжками, Тилл опустился на корточки рядом с племянником. С улыбкой он сплел пальцы рук — образ нежно любящего дядюшки. И это тоже насторожило детектива. Хейвард по-прежнему излучал притворство, как тогда, на железнодорожной станции, но таким искренним Купер никогда его не видел. Эти двое имели тесную духовную связь. Их движения, взгляды, едва уловимые жесты давали понять Куперу, что мальчик сделал что-то, понравившееся ему самому, но из-за этого попал в немилость в семье. Тилл что-то советовал мальчику, и его совет основывался на уловке, хитрости или же лицемерии. Блеск в глазах, затаенная улыбка делали это очевидным. Подтверждала это и реакция мальчика: он был в восторге.
Это было чудовищно даже для детектива Купера. А может, именно для детектива Купера. Он понимал: разврат здесь ни при чем, хотя это первое объяснение, которое приходит в голову. Все гораздо хуже: от приветствия, совершенно естественного, до чего-то вроде наставничества. Худшим из худшего было само наставничество, совет данный и принятый. Тиллмен вытащил из кармана большую связку ключей и протянул племяннику, в качестве — подумалось детективу — инструмента и метода решения. Ключ означал обособленность, замкнутое пространство, а на большой связке ключей могли висеть те, что открывали самые потайные и сокровенные уголки души. Цветные бирки, словно сигнальные флажки, говорили: «Здесь. Сюда». Тиллмен Хейвард рассказывал племяннику об удовольствиях и радостях того, что называется своей комнатой, личной территорией.