Он жил в постоянном страхе перед безумием. В возрасте двадцати лет Песоа пишет: «Одно из моих внутренних затруднений — ужасные запредельные слова — это страх душевной болезни, который сам является душевной болезнью» [И]. Этот страх осложнялся в равной степени тягостной неспособностью действовать. «Я мучительно ощущаю — на самом краю безумия, я клянусь — что способен сделать всё, но я не могу сделать ничего, из-за нехватки воли» [12]. В том, что касалось его сочинений, Пессоа был скрягой: его не знающий сноса чемодан, заполненный планами сотен незаконченных проектов, является подтверждением. Эта «чисто отрицательная» черта, как он её называл, дополнялась отсутствием балласта в его внутреннем мире. В «Персональной ноте», в 1910 году, Пессоа заявляет: «Теперь я владею фундаментальными законами литературного искусства»; Ему уже нечему было учиться ни у Шекспира, ни у Мильтона. В результате «мой интеллект приобрел гибкость и размах, позволяющие мне испытать любые чувства, которые я захочу испытать, и по своей воле вступать в любые состояния духа и ума». Тем не менее за это свободное владение своим внутренним состоянием пришлось заплатить высокую цену. «Достижению того, что вечно остается мукой и успехом, к которому надо стремиться, достижению совершенности не может помочь никакая книга» [13].
Учитывая дисбаланс между неспособностью действовать и колеблющимся восприятием своего «Я», не удивительно, что Пессоа пытался найти равновесие, изобретая — если это подходящее слово — в целом прямое, абсолютно простое и не перегруженное самосознанием второе «Я». В письме к издателю А. Ка-саису Монтейро Пессоа рассказывает, как возникают его гетеро-нимусы. В 1912 году, после безуспешной попытки создания «языческих стихов», у Пессоа остался неясный образ их автора. Это был не он сам, а Рикардо Рейс, классик-эпикуреец, утонченный последователь другого изобретенного поэта, Альберто Ка-эйро [14]. Каэйро пришел после того, как Пессоа попытался, опять безуспешно, изобрести что-то вроде природного поэта. Как пишет сам Пессоа:
«В тот день, когда я окончательно отказался от своих попыток — это было 8 марта 1914 года, — я подошел к конторке и, взяв лист бумаги, начал писать — стоя, как я нишу всегда, если это возможно. И я сразу написал тридцать разрозненных стихотворений, в каком-то экстазе, природу которого не могу определить. Это был триумфальный день моей жизни, и вряд ли подобное повторится. Я начал с заглавия — «Пастух». Затем последовало появление кого-то внутри меня, того, кому я однажды дал имя Альберто Каэйро. Простите мне нелепость моих слов: мой учитель появился во мне. Это ощущение возникло у меня немедленно» [15].
Вскоре последовали другие гетеронимусы и стихотворения: вышеупомянутый Рикардо Рейс; футурист Альваро де Кампос (оба, подобно самому Пессоа, последователи Каэйро); Александр Серч, Томас Кросс и Чарльз Роберт Анон — все англичане; Жан Сеу, француз; астролог Рафаэль Балдайя; барон Теив (подобно Пессоа, неспособный ничего завершить» кроме своей жизни — он совершает самоубийство); язычник Антонио Мора; Бернардо Соарес» мнимый автор бесконечной «Книги тревоги*, и многие другие. Хотя новые гетеронимусы продолжали возникать» в основной состав входили Каэйро» Рейс» де Кампос и Соарес, а время от времени появлялся и сам Пессоа. Каэйро, буколический поэт абсолютной непосредственности и диаметральная противоположность Пессоа, исповедовал философию полного отсутствия рефлективности, португальский вариант Дзен-сатори (16]. «Мой мистицизм не есть стремление познать / Он означает: жить, не думая о жизни*, - «учитель* Пессоа писал то, чему сам Пессоа не мог следовать. Это свойство Дзен, присущее стихам Казйро/Пессоа, побудило католического монаха Томаса Мертона перевести их и показать ученому-буддис-ту Д.Т. Сузуки. Даже без оккультных интересов Пессоа, которые мы коротко рассмотрим, его рассказа о появлении Альберто Каэйро достаточно для того, чтобы предположить нечто паранормальное. «Экстаз*, «видение*, «учитель*: все три понятия предполагают нечто близкое одержимости, спиритизму и духовным консультантам мадам Блаватской. Правда, сам Пессоа критически относился к теософии и, однажды, во время сеанса автоматического письма получил совет «больше не читать теософских книг*. (Его гетеронимус Рафаэль Балдайа свирепо нападал на Блаватскую в предсказуемо незаконченном эссе.) Хотя в следующее десятилетие сюрреалисты Андре Бретон, Филипп Супо и Робер Деснос практиковали автоматическое письмо, а Бретон читал Элифаса Леви и других оккультных писателей — их интерес был скорее политическим, чем оккультным, или даже поэтическим, поиском открытого пути к «подавленному» подсознанию. Но Пессоа, по крайней мере временно, относился к этому методу серьезно; определенное влияние на него оказывала его тетка Аниса, у которой он жил с 1912 по 1914 год и которая увлекалась оккультизмом. Между 1916 и 1917 годами Пессоа провел серию сеансов автоматического письма, устанавливая контакт с несколькими разумами: Генри Мором, Кембриджским Платонистом, сущностью по имени Бардором и темной фигурой Вудуистом. Хотя эти автоматические записи — некоторые из них сделаны с помощью планшета — интересны с биографической точки зрения, в них отсутствует вдохновение его гетеронимусных усилий. Большинство автоматических записей подстрекает Пессоа избавиться от своей девственности (к сожалению, безрезультатно) и предостерегает от его привычки к мастурбации. «Очень скоро вы узнаете, для чего вам нужна смелость — а именно, для спаривания с девушкой», — информировал его Генри Мор. «Ты онанист! Ты мазохист! Ты мужчина без мужества! <…> Ты мужчина без мужского члена!» — такое мнение высказывал ещё один астральный собеседник [17]. Во время других сеансов порой возникали различные оккультные знаки и символы, масонские и каббалистические эмблемы, значение которых тревожило Пессоа.