Кого благодарить? Некого! И неблагодарность, навязанная мне, легла на меня тяжелым грузом.
Я с ревностью и тревогой относился к своему открытию и поэтому не предпринимал никаких шагов, чтобы обнародовать его. Моя застенчивость мешала мне обратиться к авторитетным специалистам или в академию. Я продолжал свои эксперименты, и мои потрескавшиеся руки подвергались воздействию ядов, трещины расширялись, заполнялись коксовой пылью, кровь медленно сочилась из них, и мука стала невыносимой. Все, чего я касался, вызывало у меня боль. Я обвинял в своих мучениях те неизвестные Силы, которые в течение столь многих лет преследовали меня и срывали все мои усилия. Почти обезумев от боли, я избегал общения с приятелями, отказывался от приглашений, оттолкнул от себя всех друзей. Тишина и одиночество окружили меня, неподвижность пустыни, торжественной, ужасающей, в которой я дерзко вызывал невидимую Силу на бой: тело против тела, душа против души.
Я доказал присутствие углерода в сере; теперь я должен был показать, что она содержит водород и кислород, поскольку они также должны были быть там. Мой инструмент не соответствовал моим задачам; у меня не было денег, мои руки были черны и кровоточили: черны, как моя нужда, кровоточили, как мое сердце. Всё это время я продолжал переписку с женой и сообщил ей об успехе моих химических экспериментов, но она отвечала подробными рассказами о нашей дочери, а также предостережениями и намеками на тщетность моей научной работы. Она писала, что глупо выбрасывать деньги на такие вещи.
В приступе справедливого негодования, и переполненный яростным желанием причинить себе вред, я совершил самоубийство: я послал позорное, непростительное письмо, навсегда отрекшись от жены и ребенка и дав понять, что вовлечен в новую любовную интригу
Моя пуля поразила цель, и жена ответила требованием развода.
Я был одинок, повинен в самоубийстве и убийстве, но горе и страх заставили меня забыть о моем преступлении. Никто не приходил, чтобы повидать меня, и мне было не к кому обратиться, потому что я сам обидел всех. Одновременно я испытывал восторг, дрейфуя по поверхности моря с поднятым якорем, но без паруса.
Тем временем насущная потребность в форме моей неоплаченной арендной платы прервала мою научную работу и метафизические рассуждения й еще раз опустила меня на землю.
Таким было мое состояние в канун Рождества. Я довольно резко отказался от приглашения посетить одно скандинавское семейство, поскольку некоторая болезненная беспорядочность их дома сделала атмосферу, Царившую там, неприятной для меня. Но вечером, сидя один, я пожалел о своём отказе и пошел к ним в гости. Едва мы сели за стол, как начались полуночная пирушка, с большим шумом и несдержанным весельем молодых артистов и художников, которые чувствовали себя очень уютно в том доме. Фамильярность, которая была мне противна, жесты и взгляды, слова и поведение, совершенно неуместное в семейном кругу, вызвали у меня неловкость и подавленность. Посреди этого языческого веселья моя печаль вызвала в моём воображении мирное жилье моей жены. Внутренним зрением я внезапно увидел комнату, Рождественскую елку, омелу, мою маленькую дочь, ее несчастную мать. Муки раскаяния охватили меня, я встал, сказал, что чувствую себя нездоровым, и ушел.
Я шел вдоль ужасный улицы де Лягате, но искусственное веселье толпы причиняло мне боль. Тогда я пошел по тихой, мрачной улице Деламбре, улице, которая больше, чем любая другая в том квартале, может заставить кого угодно почувствовать отчаяние. Я свернул на Бульвар Монпарнас и уселся за Столик на улице перед баром «Лила».
На нескольких мгновений стакан хорошего абсента улучшил моё настроение, но затем я был атакован компанией студентов и кокоток; их накладные кудри едва не хлестали по моему лицу. Как будто преследуемый фуриями, я предоставил мой абсент его судьбе и поспешно ушел, чтобы взять другой в кафе Франсуа Премье на бульваре Сен-Мишель.
Но я только спрыгнул со сковороды в огонь. Другая компания приблизилась ко мне с криками: «Привет, отшельник», — и я побежал назад к своему дому, бичуемый Эвменидами, меня сопровождали и лишали мужества торжествующие мелодии их насмешливой песни. Идея наказания, как следствия преступления, никогда не происходила мне в голову. Роль, в которой я представлял себя, была ролью невинной жертвы, страдающей от несправедливого преследования. Неизвестные Силы мешали мне продолжать мою великую работу. Мне надо было прорваться через это препятствие, если я хотел выиграть победные лавры.