Остаток драмы — длинный, поэтичный и очень витиеватый диалог, в котором отвергающий мир Аксель пытается убедить Сару, что единственный подлинный союз для них — в смерти. Сара, как более здравомыслящий человек, предлагает Акселю провести хотя бы одну ночь страсти. Но новопосвященный розенкрейцер Аксель непоколебим: молодые, богатые, красивые, занимающие высокое социальное положение — не говоря уже о мощной магической поддержке, — они кончают жизнь, выпив бокал с ядом.
Хотя Йитс и его оккультные собратья были очарованы пьесой, основная масса зрителей и критики не разделяли их восторга. Йитс отмечает, что во время сцены, в которой Учитель Янус осуждает плотские наслаждения и защищает стремление к целомудрию и чистоте, один «жирный, старый критик… повернулся спиной к сцене и через свой театральный бинокль начал разглядывать миловидную девушку».
К тому времени молодое поколение начинало, кажется, испытывать раздражение от всех этих разговоров о духе и душе. Понятно, что сценическая жизнь «Акселя» оказалась короткой.
Акселевское отречение от жизни является логическим продолжением веры романтиков в превосходство воображения над реальностью, конечным воплощением Гоффмановского «сера-пионова принципа», итогом «иной» дороги. По этой дороге, ведущей к дулу пистолета, могли бы пройти до конца и Гюисманс, и Бодлер, и их братья по духу. В своей собственной жизни Вилье, пылкий католик, нашел свой путь — к подножию креста; по-зднее он пытался переписать конец пьесы и исправить нигилизм Акселя в духе христианства. К сожалению, ему не хватило времени: помешал рак желудка, обнаруженный у Вилье в 1889 году. Мысль о том, что ему придется умереть, так и не доведя до совершенства главную работу своей жизни, по иронии судьбы вновь укрепила первоначальный пессимизм Вилье. По слухам, перед смертью он хотел организовать судебный процесс против Бога. Духовная чистота, которую искал Аксель, вела к художественному бессилию. Так движение символистов пришло к чистой странице Малларме и к белому холсту Казимира Малевича. Многих других путь Акселя привел к декадентскому погружению в подрывающие силы излишества, чувству беспомощного отвращения к миру, которое так контрастировало с попытками Вилье его переделать.
Герберт Уэллс
Герберт Уэллс не был оккультистом. Верховный жрец науки, он однажды поднял на смех своего приятеля Бернарда Шоу за его веру в Бергсоновскую elan vital — «жизненную силу». Уэллс называл идеи Бергсона «жу-жу» и относил их к суевериям, которые современный человек должен откинуть, двигаясь по пути создания разумного мирового порядка. Тем не менее Уэллс имел свою собственную версию сверхчеловека, и в его творчестве часто сливаются воедино Ницшеанское представление о внезапном эволюционном скачке и Викторианская вера в развитие с помощью науки. Так, в романе «Пища богов» (1904) два биолога открывают питательное вещество, которое вызывает постоянный и неограниченный рост. Люди, которые употребляют эту пищу, превращаются в гигантов, и не только по размерам, но и по разуму; они оставляли позади «ничтожность, скотство и слабость человека». Неизбежно, гиганты вызывают страх у маленьких людей, которые пытаются уничтожить их. «Мы сражаемся не только за себя, — заявляет вождь гигантов, — но и за рост, рост, который продолжается вечно… Чтобы в конце концов дорасти до братства и взаимопонимания с Богом… Пока Земля не превратится в скамеечку для ног…» 15].