Темная Муза 7*
Именно в это время он принял имя Мэчен — девичье имя своей матери — и решил, что хочет стать писателем. В следующем году было напечатано сто экземпляров первой пробы его пера, длинной поэмы «Элевсиния», которая рассказывала о древнегреческой традиции мистерий. Родители Мэчена поверили, что его судьба — журналистика. Он был снова послан в Лондон, чтобы изучать это ремесло.
Он снова провалился и нашел работу клерка в издательстве, а затем учителя, но, как ни странно, большую часть своей жизни Мэчен зарабатывал средства существования именно журналистикой, работая во многих из Лондонских газет. Трудно представить себе кельтского мистика Мэчена в беспощадном мире Флит-стрит, но с 1909 и по двадцатые годы его видели здесь постоянно — в инвернесской накидке, фетровой шляпе и с длинными, почти по плечи, белыми волосами [29]. Позднее Мэчен говорил, что работа журналиста, который должен сдавать статьи к сроку, помогла ему в совершенствовании стиля. Правда, взгляд на его более поздние работы показывает меньше любви к утонченному письму — препятствие, мешающее большинству современных читателей оценить его. Именно ранний декадентский Мэчен стал центром неистового культа.
Молодые годы Мэчена были упражнением в терпении, стойкости и неприхотливости. В крошечной комнатенке, на чае, хлебе и табаке, Мэчен жил в огромном, обезличенном городе, где его единственным спасением были длинные блуждания по бесконечным улицам. О них он вспоминает в таких книгах, как «Вещи близкие и далекие» (1923) и «Лондонское приключение» (1924). Другие начинающие писатели, обосновавшиеся в столице, казалось, легко находили свою дорогу с помощью друзей, знакомых и родственников. У Мэчена не было ни первых, ни вторых, ни третьих. Что было ещё хуже, он страдал от своей убийственной неспособности перенести на бумагу образы, рожденные его воображением. Он попадал в тиски «заикающейся неуклюжести» каждый раз, когда думал о «попытке произнести величайшее слово в литературе…» Это мучительное давление разрушило многих вдохновенных художников, как и героя романа Мэчена «Холм Грез» (1907). К чести Мэчена, он хранил верность своей мечте и в конце концов осуществил её.
С 1883 по 1890 год Мэчен трудился, чтобы стать настоящим хозяином слога, он написал несколько книг и переводов, включая двенадцатый том «Воспоминаний Жака Казановы», который и сегодня издается как стандартный вариант. В 1884 году он получил работу по составлению каталога собрания оккультных текстов, и это событие, а также состоявшееся несколькими годами позже знакомство с А.Э. Уэйтом, повернули его мысль к магии.
Потом, в 1890 году, Мэчен добился прорыва. Первая глава его жуткой истории «Великий бог Пан» была опубликована в литературном журнале The Whirlwind; через два года повествование было издано в виде отдельной книги, наряду с другой таинственной историей «Сокровенный свет». Публикация была в большей степени делом престижа, чем заработка, но даже здесь Мэчена ждали неприятности. История повествует о страшной попытке некоего ученого растворить покров внешнего мира и найти секрет реальности. Чтобы добиться этого, он делает молодой девушке операцию на мозге. Как и следовало ожидать, результат потрясающий: девушке является видение великого бога Пана, она сходит с ума и попадает в приют, где в конце концов умирает. Но не раньше, чем рождает краса-вицу-дочь, плод соития с объектом её необычайного видения. Через много лет выросшая девушка становится дьявольской femme fatale и вызывает волну самоубийств в Викторианском Лондоне.
Это произведение сделало Мэчену имя, но его скандальная известность не везде была ко двору. «Великий бог Пан» нашел друзей среди декадентов, но возмутил более консервативных критиков и читателей. Правда, Оскар Уайльд, случайный компаньон Мэчена по ужинам и его единственная связь с декадентским движением, назвал «Пана» великим успехом [30]. Но с такой оценкой согласились не все. «Вестминстерская Газета» назвала творение Мэчена «несвязным сексуальным кошмаром». Для «Манчестер Гардиан» оно было «…самой остро и преднамеренно неприятной книгой из всех, изданных на английском языке». Все остальные крупные газеты давади похожие отзывы. Литературный агент, с которым Мэчен встретился в то время, заметил, что, когда он пил чай с «дамами из Хэмпстеда» и упомянул «Пана», «их мнение было таково, что… такую вещь, как „Великий бог Пан“, вообще не следовало писать». Дамы из Хэмпстеда были не одиноки в своем мнении. Хотя шокирующие эффекты «Пана» сегодня, кажутся, старомодными, но в Желтые Девяностые творение Мэчена вступило на опасную территорию. Он «добился успеха», но мещанство, о которое он стучался головой всю свою жизнь, осталось непоко-лебленным.