И что же все это даст? А вот что. Слегка поддатый старик притормозил, чтобы оказать незнакомцу любезность (Давай, влезай, парень, явственно слышал Алан его голос, ехать мне недалеко, но я все-таки чуть подкину тебя), а незнакомец отплатил тем, что забил старика до смерти и угнал его фургон.
Он полагал, что мужчина в костюме попросил Хомера остановиться на секундочку — под самым благовидным предлогом, что ему, дескать, надо отлить, — и, как только фургон притормозил, схватил старика, вытащил его из кабины и…
Да, но вот тут дело оборачивается погано. Чертовски погано — так, что дальше уже просто некуда.
Алан последний раз заглянул в канаву, где Норрис Риджвик сторожил кровавый кусок мяса, бывший когда-то человеком, терпеливо отгоняя мух от того, что было лицом Хомера, картонной папкой, и почувствовал, как желудок его снова начинает выворачиваться.
Он был просто старик, ты, сучий потрох… старик, одной ногой стоявший уже на том свете и лишь с одной нормальной рукой, старик, у которого и было-то в жизни единственное развлечение — покатать шары с приятелями. Так отчего же ты не вытащил его за здоровую руку из кабины и не оставил на дороге? Ночь была теплая, а даже если бы и поморосил дождик, с ним скорее всего все было бы в порядке. Ставлю свои часы за то, что мы найдем в его нутре полно «антифриза». А номера на фургоне так и так объявят по радио. Так зачем же такое? Ох, парень, как я надеюсь задать тебе этот вопрос.
Но разве имела значение причина? Для Хомера Гэмэша, разумеется, нет. Уже нет. Для него уже ничего и никогда не будет иметь значения. Потому что, врезав ему первый раз, попутчик выволок его из кабины и оттащил в канаву, ухватив, по всей вероятности, под мышки. Алану не нужны были парни из Отдела тяжких преступлений, чтобы засечь следы от подметок Гэмэша. По дороге в канаву попутчик обнаружил, что у Хомера вместо одной руки протез. И на дне канавы он оторвал этот протез от тела и до смерти забил им старика.
V. 96529 Q
— Тихо, тихо, — громким голосом сказал патрульный штата Коннектикут Уоррен Гамильтон, хотя в машине, кроме него, никого не было. Это происходило вечером, 2 июня, примерно через тридцать пять часов, после того как тело Хомера Гэмэша обнаружили в штате Мэн — в маленьком городке, о существовании которого патрульный Гамильтон никогда и не слыхал.
Он находился на стоянке у «Макдональдса» 1–95 возле Уэстпорта (южный район). У него вошло в привычку во время патрульной службы заезжать на стоянки у бензоколонок и закусочных: подъехав ночью с потушенными фарами к последнему ряду стоянки, нередко можно заполучить неплохой улов. Даже не неплохой, а великолепный. Когда он предчувствовал такую возможность, то частенько разговаривал сам с собой. Эти монологи обычно начинались с «Тихо, тихо», а потом звучали как «Давай-ка проверим этого пидора» или «Спроси мамашу, поверит ли она». Патрульный Гамильтон очень часто спрашивал мамашу, поверит ли она, когда чуял запах жареного.
— Ну, что у нас тут? — пробормотал он на этот раз и дал задний ход. Мимо «камаро». Мимо «тойоты», выглядевшей в тускло мерцающем свете дуговых фонариков, как медленно стареющая кобылица… И… Ага! Старый «шевроле-пикап», смотрящийся как оранжевый, что означало… Да, он был — когда-то во всяком случае — или белым, или светло-серым.
Он достал карманный фонарик и посветил им на табличку с номером. Номера, по скромному мнению патрульного Гамильтона, становились более удобными. Каждый штат один за другим начал изображать на них свои маленькие значки-картинки. Это облегчало распознавать номера ночью, когда темнота превращала их реальные цвета в ни на что не похожие мерцающие отблески. И самое худшее освещение для того, чтобы распознать таблички с номерами, давали эти чертовы оранжевые фары повышенной интенсивности. Он не знал, предотвращали ли они изнасилования и ограбления, как это было изначально задумано, но не сомневался в том, что они сидели костью в горле у трудяг-полицейских, каковым был и он сам, мешая различать номера на украденных машинах и отыскивать угнанные тачки без номеров.
Маленькие значки-картинки тут здорово облегчали дело. Статуя Свободы оставалась Статуей Свободы как при солнечном свете дня, так и в тусклом мерцании этих медно-оранжевых глаз. И неважно, какие там цвета, но мадам Свобода означала Нью-Йорк.
Точно так же, как эти хреновы осьминоги, которые он сейчас освещал фонариком, означали штат Мэн. Не надо было больше портить глаза, выискивая буквенные обозначения места или пытаясь определить, действительно ли то, что кажется розовым, оранжевым или светло-голубым, на самом деле белое. Достаточно только взглянуть на этого хренова осьминога. На самом деле это был омар, и Гамильтон это прекрасно знал, но хренов осьминог есть хренов осьминог, как ты его ни назови, и он скорее слизнул бы кусок поросячьего дерьма прямо с поросячьей задницы, чем взял бы в рот хоть одного из этих осьминогов хреновых, и тем не менее он был рад значкам на номерах.