Убийство человека возбуждало в нем омерзение и страх перед карой небесной. Несколько раз он собирался пойти к ксендзу Голашевскому и исповедаться в своих тяжелых грехах, однако не знал, как отнесется к его раскаянию пожилой ксендз. Он слышал, что тот по мере своих возможностей помогал организации, и боялся, что старик расценит его исповедь как проявление трусости, а этого Зенек боялся пуще огня. Не хватало только, чтобы его назвали трусом… Жизнь в деревне сделалась бы тогда совершенно невыносимой.
И вот опять надо убрать какого-то полицейского. Фольксдойча. Несомненно, он сволочь. Но у Зенека постоянно стоит перед глазами тот, из Камениск…
Нет, не годился он для такой деятельности, хотя и понимал, что она необходима. Следовало бы прямо сказать Александеру или Матеушу, что он не может выполнять такую работу. Но в этом мог признаться любой другой парень из организации, только не Зенек Станкевич, хромой придурок.
По ночам ему снился убитый в Каменисках, который с позеленевшим лицом и выкаченными глазами шел на него, протянув вперед руки. Весь покрытый потом, с перехваченным от страха горлом, Зенек просыпался, ладони его обхватывали шею, как бы защищая ее. После такой ночи он ковылял в костел и, упав на колени, долго молился. На это обратили внимание дома. Начались издевки: Зенек-де хочет стать святым. Он никогда прежде не отличался особой набожностью: ходил в костел, потому что все ходили, болтал там с приятелями, рассматривал девчат. Однако со времени несчастного случая его ни разу не видели в костеле — он стыдился показаться людям на глаза.
Ксендз даже остановил однажды его мать и строго отчитал ее за это, говорил, что в своих страданиях парень должен искать утешения у бога…
И вот такая внезапная перемена! Люди не переставали удивляться.
Но и молитва не помогла. Каждую ночь его преследовал зеленый труп.
А теперь этот Гурский! Зенек слышал о нем: ведь от их деревни до Древенной только двенадцать километров, а дурная слава разносится быстро. Говорили, что тот стреляет в людей и убил уже более десяти человек — торговцев и крестьян из окрестных деревень. Когда напивался, приказывал каждому встречному становиться на колени — слякоть не слякоть, снег не снег — и, снимая шапку, приветствовать его. Полицейским в Древенной он был уже более десяти лет, но никому и в голову не приходило, что он немец. Зенек знал все это и был согласен, что такой человек заслуживает пули. Но хладнокровно убить человека он не мог.
Скибу, своего напарника, Зенек знал хорошо, знал, что он отважен и не спасует ни перед чем. Может быть, он исполнит приговор?..
Остановив на шоссе телегу, Зенек попросил подвезти его. Одиноко ехавший крестьянин, взглянув на его больную ногу, подвинулся, уступив ему часть соломенной подстилки.
Закурили, поругали мороз. Затем хозяин начал осторожно выведывать у Зенека, откуда и куда он едет. Парень отделался какой-то отговоркой, и крестьянин не настаивал, а удовлетворившись полученным ответом, перешел к обычным в те времена сетованиям на жизнь.
Оказалось, что сам он из Древенной. Разговор зашел о местных полицейских. Когда прозвучала фамилия Гурского, Зенек внезапно почувствовал озноб во всем теле.
— И на такого подлеца нет божьей кары! — говорил крестьянин. — Что этот сукин сын делает с людьми! Ему выстрелить в человека — все равно что плюнуть. Забрать, что вздумается, из хаты или из хлева — это для него в порядке вещей. Две недели тому назад приказал привести к нему Ядзку, дочь Мариана Подгурского, красивую девушку. Не послушались. Девушка убежала в Люблин. Тогда он так измордовал Мариана, что тот и сейчас еще харкает кровью. Нет на него божьей кары… Или вот взять меня… Зарезал я к празднику свинью, а какая-то зараза ему донесла. Он подъехал сразу с подводой и забрал все, даже голову и ноги, да еще меня по лицу ударил и пригрозил, что заявит немцам. Что мне оставалось делать?
Выцветшие глаза крестьянина тупо уставились на мелькающие конские ноги. Для порядка он изредка взмахивал кнутом. Зенек сидел понурившись. Этого вооруженного бандита он должен убить и, кроме того, прочитать ему приговор… Господи!
Лошади бежали резво, и вдалеке уже показались первые строения Древенной. Это была не то деревня, не то поселок: почта, полицейский участок, школа, трактир… Сами жители называли Древенную городом.
— А ты, парень, в Древенную? — спросил крестьянин, когда проехал первые дома.
— Да.
— А к кому?
— По делам, — прозвучал неопределенный ответ.