С этим и ушел. Стах больше не трогал Иренку даже пальцем, но для нее наступили тяжелые дни. Ее изводили сразу двое — и мать, и сын. Старуха была как комар: могла всю кровь выпить, а раны не оставить. Молодая женщина плакала по углам, к отцу идти не смела — стыдилась людской молвы. Ведь все знали, что она любила Зенека, что бросила его, когда он стал калекой… Но бросила ли?.. Ведь и сегодня она не могла смотреть на него равнодушно, и сегодня острая боль пронзала ее, если кто-нибудь обзывал его придурком… Не раз и не два вспоминала Ирена их встречу и после этого еще больше ненавидела своего толстого, вечно пьяного мужа. Она сопротивлялась, ругалась с ним и даже била, но в конце сдавалась — что ей оставалось делать? Если бы Стах заподозрил ее в измене, никто за нее не заступился бы.
В конце зимы в деревню вернулся школьный приятель Зенека Генек Щежай. Они не виделись с тридцать седьмого года. Генек уехал учиться, а позднее след его пропал. Теперь же он вернулся — истощенный, худой, как палка, покашливающий. Он почти не показывался на улице, целыми днями ходил по двору своего отца, что-то там делал, что-то мастерил. Старик Щежай земли имел немного. Почти всю жизнь он проработал на сахарном заводе, который позднее превратился в завод по переработке овощей и фруктов. Теперь он был уже стар и болел. Всю жизнь мечтая дать образование своему единственному сыну, он экономил на всем и посылал деньги сначала в Люблин, а потом во Львов, где Генек учился в университете.
И вот Генек вернулся. Никто не знал, откуда и зачем. Люди посудили, порядили и успокоились.
Однажды вечером Генек зашел к Станкевичам. С Зенеком у него еще со школьных лет была особая дружба. Физически слабый Генек искал поддержки у крепкого Зенека, с которым никто не мог справиться. Под его защитой Генек, всегда боявшийся сверстников, тихо переходил из класса в класс с одними пятерками. Он был самым способным учеником в школе.
Теперь они сидели на лавке и внимательно приглядывались друг к другу. Разговор не клеился. Потом пришли старики, заговорили о том о сем, но после односложных ответов гостя оставили его в покое.
Зенек проводил школьного приятеля до калитки. Некоторое время они постояли молча, попыхивая сигаретами.
— Что с тобой происходит, а?.. — прервал молчание Генек.
— Сам видишь: еще жить не начинал, а уже конец.
— Неправда!
— Правда, Генек, правда! Мало того, что покалечили, но еще и придурком меня считают.
— Кто считает?
— Как кто? Люди! Не знаешь разве, какой у нас народ!
— Да, сломалась у нас жизнь, дружище. Да ты бы зашел ко мне. Поболтаем.
— О чем говорить-то?..
— Там видно будет.
— Зайду.
Так они и подружились. Первое время подолгу молчали, окуривая друг друга табачным дымом. Постепенно Зенек разговорился, рассказал о своей неудавшейся жизни. Он не скрывал ничего, не упоминал только о своем участии в организации.
А работал он там все активнее. Ему поручали трудные задания, которые он выполнял с каким-то особым рвением. За это его даже произвели в капралы. Матеуш сам сообщил ему об этом и с тех пор не обращался к нему иначе, как «капрал Брузда». Как-то Матеуш намекнул, что если и дальше он будет так стараться, то и до офицерского звания недалеко. Зенека так и распирало от гордости.
И тут неожиданное происшествие всколыхнуло всю деревню: ночью в Матеуша кто-то стрелял.
Фигура Матеуша была приметна: высокий, широкоплечий, слегка сутулый, он ходил широким шагом, по-военному делая отмашку руками. Все знали, что он частенько возвращается домой поздно. Застать его дома было очень трудно, особенно зимой, когда работы было немного. Жена его уже привыкла к такой жизни и, ложась спать, оставляла мужу ужин в духовке, а тот, приходя домой, каждый раз аккуратно снимал обувь в сенях, чтобы не будить жену и дочерей.
В тот вечер он был на собрании в соседней деревне: обсуждали события на Восточном фронте. Потом еще разговорились с командиром местного отряда, выпили. Ночь была темной, однако Матеуш, возвращаясь домой, и думать не думал об опасности. Да и чего ему было бояться в деревне, куда даже немцы приезжали с опаской и где почти все взрослые мужчины состояли в организации? Каждую ночь по улицам ходили патрули. Подойдя к своему дому, Матеуш открыл калитку, которая душераздирающе заскрипела. «Нужно бы подмазать», — подумал он, и в тот же момент где-то совсем рядом просвистела пуля, а уж затем он услышал выстрел. Матеуш упал на землю, и снова со стороны колодца блеснула вспышка. Второпях он никак не мог выхватить из кармана, где лежал еще и кисет, свой вальтер. Третий выстрел раздался от сарая. Стреляли, видимо, люди опытные: его спасло только то, что он находился под прикрытием крыльца. Вытащив наконец пистолет, Матеуш несколько раз выстрелил в сторону колодца, но оттуда никто не ответил, а вот слева, из-за стога сена на соседском дворе, застрочил автомат, и пули прошили деревянную стену дома. Он попятился было к дверям, но раздумал: ведь если дом окружен, внутри его он окажется в ловушке. Он еще пару раз выстрелил в направлении стога, и тут на дороге появился патруль. Стрельба прекратилась, и Матеуш увидел, как какие-то пригнувшиеся фигуры метнулись прочь между хатами. Что за люди, разглядеть не удалось.