— Отец, а до войны ведь давали пенсию тем, кто получил «Крест за воинскую доблесть»?
— Давали.
— А после войны будут?
— А кто его знает, что будет после войны! Может, и будут. Ведь ты его заслужил честно. А почему это тебя так интересует?
— Матеуш говорил, что после войны все учиться пойдут и можно будет выучиться хоть на врача, хоть на инженера. Да ведь кому нужны хромые-то? Вот я и подумал: если бы за крест давали пенсию или еще за ранения, то на хлеб хватило бы и можно было бы в батраки податься, да так в деревне и жить.
— Эх, парень, — вздохнул отец, — не думай сейчас об этом. Теперь тебе надо сил набираться. Неизвестно, когда эта война кончится. Говорили, весной, а вот весна пришла — и ничего. Теперь болтают — зимой. В России зимы крутые, поговаривают, что немец там не выдержит. А кто может знать?..
Снова застучал молоток по косе. Станкевич отбивал ее не спеша, аккуратно.
Зенек подставил лицо солнцу и несмело улыбнулся, потом взглянул в сторону реки. Ее заслоняли деревья, но он представлял себе, как она сейчас выглядит: ленивая, но местами образующая крутые водовороты.
С того дня он все чаще выходил из дому, опираясь на палку, обходил вокруг хаты, иногда ковылял за калитку, раскланивался с прохожими, которые теперь смотрели на него по-иному. Вся деревня знала, как он сражался в Друче. Многие подходили к нему, чтобы справиться о здоровье.
Однажды Зенек узнал, что Ирена родила сына. И странное дело: его это мало тронуло. Родила? Ну и что? Пусть теперь растит на здоровье. Все чаще он ловил себя на том, что думает о Хельке. Временами его неудержимо влекло к ней, а иногда возвращалась злость, и тогда он про себя ругал ее последними словами и клялся, что ноги его не будет у нее в доме. Потом опять накатывала тоска, и все повторялось.
Иногда он подумывал, не поделиться ли своими сомнениями с Генеком, но он не был уверен, что тот поймет его и не высмеет. Генек был хорошим парнем и настоящим другом, столько было с ним переговорено и, казалось, обо всем — но только не об этом. Зенек не решался во всем признаться другу.
Когда Зенек почувствовал, что силы возвратились к нему, он пошел к реке, уселся на своем обычном месте и долго смотрел, как у самых его ног бурлит вода. Но теперь он глядел на реку как-то иначе, чем прежде, без чувства горечи. Он думал о своем несчастье, о ранении, о награде и звании капрала. Ему даже подумалось, что вот если бы его еще раза три ранило, то, может быть, он дослужился бы и до подпоручника, как Александер. Хотя Александер уже и сейчас подпоручник. И крест ему дали. Матеушу тоже. Всего шесть человек удостоились креста, и все из их деревни. Ничего не скажешь: боевая деревня! Не только на гулянках да по праздникам…
Беседуя так, по своему обыкновению, с речными струями, он вдруг подумал, что если бы не война, так и остался бы он убогим, вызывающим, может быть, жалость, но никак не уважение, — словом, последним человеком на селе. А теперь? О-го-го! Он капрал Брузда, кавалер боевого ордена! Это вам не фунт изюму! Уж теперь ему не придется пасти сестриных коров. Да, когда кончится война… Стоп, стоп! Вот именно: а что же с ним будет, когда война кончится?
Он даже вздрогнул от этой мысли. Что же все-таки будет с ним, когда он, капрал Брузда, станет уже никому не нужным?
Что тогда?
Матеуш обещал отправить его учиться, но Зенек не верил в это: разве его, крестьянского сына, примут куда-нибудь учиться? В их деревне образованных по пальцам пересчитать можно. Генеку, говорят, сам граф помог, да и то парень от недоедания чахотку нажил. А он-то хромоногий. Чтобы все в городе смеялись над ним? Ведь там не будут знать о его военных подвигах.
Зенек побрел домой, а вечером отправился к Генеку и, не таясь, рассказал ему о своих сомнениях.
— Брось, Зенек! Сейчас самое главное — разбить немца. А после освобождения Польша будет другой. Не бойся, не забудут в той Польше тех, кто воевал.
— Только не таких, как я.
— А ты что, не такой, как все? Запомни: каждый сам кузнец своего счастья. Нужно добиваться своего.
— А как?
— Ты же понимаешь, человеку нужны не только руки и ноги…
— Что же еще?
— Ум, характер, упорство в стремлении к цели. Ты же понимаешь, как трудно тебе было ходить, а ты ходил — с трудом, с болью, а ходил… Вот так и в жизни надо. Я ведь тоже здоровье потерял, легкие по кусочкам выкашлял. Но я верю: после войны поеду в санаторий, подлечусь, а потом найду себе какое-нибудь дело. Кое-что умею, да и видел много.