— Ты, говорят, в России был?
— Был.
— И как там?
— Нелегко. Только они знают, чего хотят, и думаю, что своего добьются.
— Думаешь?
— Уверен.
— Генек, а если бы и к нам пришли большевики?
— Ну и что? Я стал бы работать. Хочу быть нужным.
— И я тоже…
Зенек ушел от друга немного успокоенный. «Да, Генек прав», — думал он, — нужно бороться. Глупо дожидаться манны небесной».
Когда кончилась жатва, пришла Ирена пригласить на крестины. Старик обещал прийти, Зенек отказался, сославшись на то, что он еще не совсем здоров. Какой уж, мол, из него гость! Он сказал ей это совсем спокойно, глядя в глаза.
Она ответила: «Жаль» — и ушла.
Крестины Стах закатил богатые, почти как свадьбу. Полдеревни сошлось. Он гордился сыном и даже стал как будто ласковее с Иреной. Его мать тоже была на седьмом небе: ведь у старшего, Казика, сыновей не было. В роду Франчуков появился наследник. А род Франчуков на селе кое-что да значил.
Крестными должны были стать сын мельника Лех Каспшак и сестра Стаха.
Старики Станкевичи принарядились и ушли. Сестры тоже отправились куда-то, но не на крестины, они считали, что крестины не для молодежи: ни потанцевать, ни похихикать с парнями, а так — сиди, самогонку пей да болтай о пустяках. Веселого мало.
Зенек, оставшись один, взял было книжку. Вообще он читал теперь много — все, что попадется, — выпрашивал книги у кого только мог, даже у Леха Каспшака, хотя после нападения на Матеуша отношения между мельником и всеми остальными жителями деревни заметно охладели.
Однако сегодня читать не хотелось. Глаза следили за буквами и словами, но мысли были далеко. Крестины у Франчуков пробудили прежние воспоминания. А ведь он думал, что с прошлым покончено, что Ирена и все связанное с ней ушли безвозвратно. Ан нет…
Строчки слились перед глазами в одно темное пятно.
Он стиснул руками голову и, как наяву, увидел Ирену тогда, в костеле, с выпяченным животом, с пятнами на лице, некрасивую и неуклюжую.
Встал, подошел к кадке с водой, зачерпнул ковш и пил долго. Полегчало. Снова сел за стол и заставил себя смотреть в книгу.
…Налитое кровью лицо Стаха рядом с бледным лицом Ирены. Он целует ее. «Горько, горько!» — ревут гости. Кричат отец и Матеуш. Рычит старый пьянчуга Балабан. Они целуются… Толстощекий маленький Франчук — их сын. И она — счастливая мать. Вдрызг пьяный Стах, целующий Ирену за сына. Своего сына… Их сына…
Он перевел взгляд на окно. За ним была ночь — темная, тихая, летняя, но пахнущая осенней свежестью ночь. Он медленно встал, проковылял в сарай, раздвинул доски и вытащил из-за обшивки взятый в Друче автомат, в карман сунул свой безотказный пистолет.
Спотыкаясь, придерживаясь за стены хаты и плетень, Зенек вышел на дорогу.
«Сейчас я вам устрою крестины!..»
Внезапно он остановился, растерянный и беспомощный. Опять примут за ненормального… Все пропало! Все ни к чему!
У него потемнело в глазах, темноту разорвал блеск ярко-красных молний. Земля закружилась все быстрее и быстрее.
Его нашел Генек, вынул автомат из его обессиленных рук и, кашляя, приволок домой, там уложил и стал растирать, а когда Зенек открыл глаза, яростно выдохнул ему в лицо:
— Болван!
К приходу сестер оружие лежало в тайнике, а Генек, по-прежнему покашливая, сидел возле спящего друга, держа его руку в своей.
В дверь заглянула Галина.
— Спит?
— Спит, — шепотом ответил Генек.
Она присела рядом.
— Хуже ему?
— Кажется, нет. Просто у него еще меньше сил, чем бы ему хотелось. Зря он перенапрягается. Ослаб. Ты не раздевай его сейчас. Жарко станет — сам разденется. Что, на крестинах была?
— Нет.
— Не приглашали?
— Приглашали, да не пошла. Не люблю крестин. Ребенок орет, все орут. Что за веселье?
— Да, правда… — кивнул он и замолчал. Потом спросил: — Галина, а почему ты не выходишь замуж?
Она метнула на него быстрый взгляд и, заметив, что он спрашивает серьезно, ответила с невеселой усмешкой:
— А кому я нужна, Генек?
Я уже старая.
— Женщины старыми не бывают.
— Болтай больше! А вот ты бы решился? — спросила она игриво.
— Решился бы, — ответил он серьезно и посмотрел ей прямо в глаза.
— Женился бы на мне? Ты? Ты же ученый, да и я тебя старше на три года. Ты думаешь, что говоришь?
— Я всегда думаю, что говорю. Но сейчас я и впрямь пошутил. Я никогда не женюсь.
— Это почему?
— А то ты не знаешь! Да ведь я такой же калека, как и он, разве что сразу не видно.