— Хотя бы раненых…
— Да. А с другой стороны, подумай: немцы рядом, с Каспшаком отношения натянутые, да если бы еще наверху обо всем узнали, тоже не похвалили бы.
— Черт бы побрал всю эту политику! А знаешь, этот их командир — симпатичный парнишка. И отряд большой. Хотя устали, видно, все до чертиков…
Зенек тоже находился у моста, когда по нему проходили коммунисты. Он ожидал увидеть людей в остроконечных буденовках с красными звездами — так изображали большевиков в довоенной пропаганде, — однако мимо него шли такие же парни, как и он сам, бедно одетые, плохо вооруженные, а главное — смертельно усталые. Они прошагали по деревне, не проронив ни слова. Слышно было, как их телеги прогромыхали по шоссе, а затем все стихло в темноте ночи.
Зенек тогда долго не мог уснуть. Он ворочался с боку на бок, а в голове бродили всевозможные мысли. Как же так? Почему между ними, поляками, такая вражда? И главное, сейчас, когда у них один главный враг — немцы…
Он уснул лишь под утро.
На следующий день в деревне только и разговоров было, что о ночном марше пепеэровцев. Слухи ходили самые невероятные, некоторые даже божились, что своими глазами видели пушки, которые тянули упряжки в шесть лошадей. А пулеметов у них — и не сосчитать. У каждого бойца автомат, пистолет, и все увешаны гранатами. Обоз включал якобы несколько полевых кухонь и десятки возов с провиантом.
Другие, дескать, слышали, как ночные гости бахвалились, что идут на Люблин: возьмут его, а потом уж начнут у богачей все отбирать и меж бедняков делить.
Деревня бурлила. Одни, затаив дыхание, с надеждой ожидали вестей из Люблина, а кое-кто тайком прятал все, что поценнее, в хлева и сараи.
Слухи слухами, но с той ночи пепеэровцев и след простыл.
Как раз тогда Зенек опять встретил Ирену, вернее, она сама остановила его на дороге и спросила, видел ли он, как проходили коммунисты, и правда ли, что люди о них болтают… В ответ он как-то натянуто усмехнулся. Ему снова вспомнилось: «Горько! Горько!»
— А ты что, разбогатела теперь? Боишься, чтобы у тебя с Франчуком добро не отобрали?
Она отвела глаза и ничего не ответила. А его внезапно охватило непреодолимое желание сказать ей что-то более злое, ядовитое, отомстить за все бессонные ночи, за все свои страдания и унижения.
— Да, теперь ты настоящая хозяйка, Ирена. Счастье тебе привалило…
Она не поднимала глаз.
— Эх ты! Позарилась на его деньги и землю! — Зенека охватила ярость. — Продалась, как последняя шлюха! — уже кричал он, не в силах остановиться. — Думала, что я без тебя пропаду? Жить не смогу? А я вот, видишь, — он понизил голос почти до шепота, — я вот выжил. И человеком стал, люди меня уважают. А ты век будешь со своим слюнявым Франчуком…
В глазах у нее заблестели слезы, но она не уходила. Она смотрела ему прямо в лицо — злое, искаженное гневом лицо.
— За что ты меня так, Зенек? — спросила она тихо.
— За что?! — вскрикнул он и словно захлебнулся яростью. Как он хотел бы сказать ей все: о своей неудавшейся жизни, о своих разговорах с рекой, о ее свадьбе и крестинах ребенка, о ее лице, которое он видел во сне почти каждую ночь!
Однако Зенек не произнес ни слова. Он повернулся и пошел прочь. Ирена окликнула его, но он не обернулся. Вытерев глаза краем платка, она медленно пошла домой.
В деревне ничего не скроешь от людских глаз. Кто-то видел, как они разговаривали, кто-то сказал об этом Франчуку, и тот жестоко избил жену. С неделю она лежала в постели.
— Ты, бесстыдница! — злобно шипела свекровь. — Ну-ка беги теперь к своему отцу, пусть он тебя по головке погладит! Греха не боишься! Спуталась с Хромым!
Стах, не просыхая от водки, набрасывался на нее с кулаками каждый день и по любому поводу. Жизнь молодой женщины стала невыносимой. Часами сидела она, прижав к себе ребенка и ни о чем не думая.
Пришла зима и замела снегом дорогу, тропинки и дворы. Помощник старосты Норчинский каждое утро обходил деревню и собирал народ расчищать от снега шоссе. С руганью люди неохотно брались за лопаты и скребки и убирали с дороги пушистый снег, расчищая путь для подвод и автомашин.
Норчинский числился помощником старосты вот уже более двадцати лет. Все привыкли к нему. Всегда под хмельком, шепелявящий, он к своим обязанностям подходил серьезно, стремился сохранить хорошие отношения и с односельчанами, и с властями. Он любил заглянуть к Гавликовской, у которой всегда имелся самогон, и, опрокинув стаканчик, целый день потом кружил по деревне в хорошем настроении, бросив хозяйство на попечение жены и подрастающих сыновей. За самогон с ним можно было договориться обо всем: выпить он не отказывался никогда.