Поэтому Норчинский ничуть не удивился, когда однажды, зайдя к Гавликовской, встретил там какого-то незнакомого мужчину, дожидавшегося его. Для начала они выпили.
— А я как раз к вам, староста, — приятно пощекотал его самолюбие мужчина. Норчинский очень любил, когда его так величали, и при каждом удобном случае подчеркивал, что он давно уже был бы старостой, если бы не превратности судьбы и людская недоброжелательность. Ему и сейчас захотелось развить эту мысль перед незнакомцем, но тот перебил: — Я знаю, знаю, что вас надо бы назначить старостой. Что же поделаешь — мало ли у каждого недругов на свете…
— Вот-вот, и я говорю… — подхватил вконец растрогавшийся помощник старосты и опрокинул второй стакан. — Так вы ко мне? По какому вопросу? Мы мигом… Мы ведь знакомы!
— Возможно… — уклончиво произнес мужчина. — Не могли бы мы где-нибудь спокойно поговорить?
— Можно ко мне пойти, — предложил Норчинский.
Они пошли по занесенной снегом улице. Норчинский, отрезвев на морозе, искоса поглядывал на своего спутника, пытаясь угадать, с каким вопросом тот пожаловал. Но незнакомец, засунув руки глубоко в карманы овчинного полушубка, размашисто шагал рядом, не проявляя желания поговорить. Это начинало злить Норчинского. Он предпочитал полную ясность. На своем веку он беседовал с тысячами людей, однако он всегда знал, с кем имеет дело, и соответственно вел разговор. До войны, к примеру, к нему наведывались даже чиновники из воеводского управления тайной полиции, выспрашивая у него о Матеуше или о Бронеке Боровце, о котором все знали, что он коммунист. Бронек ушел на войну и не вернулся. Говорят, сидит теперь в фашистском лагере. Так вот о нем тогда он, Войцех Норчинский, многого не сказал тем господам, и после тех разговоров у Бронека не было никаких неприятностей. Ведь они же были свояками! И теперь приходили к нему разные люди, то Матеушем, то Александером интересовались. Несколько раз даже гестаповцы приходили. И всегда ему удавалось как-то вывернуться без вреда для себя и других. Такой уж он был, и люди ему доверяли.
Этот же сразу не понравился Норчинскому. Ему следовало бы все-таки хоть что-нибудь сказать, ан нет: молчит как воды в рот набрал.
Сбив метлой снег с сапог, они вошли в хату. Жена Норчинского хлопотала на кухне, детей не было дома. Гость расстегнул кожух и поудобнее уселся на стуле. Норчинский, нервно потирая руки, смотрел на него выжидающе.
— Есть у меня к вам просьба, Войцех: я бы хотел встретиться с Матеушем, по очень срочному делу.
Войцех в задумчивости тер лысеющий затылок:
— С Матеушем? С каким таким Матеушем? У нас в деревне их несколько.
— Не прикидывайтесь! Вы отлично знаете, о ком речь, и я прошу вас связать меня с ним.
— А вы, собственно, кто будете?
— Зачем вам это знать? Во всяком случае, я не немец и не сотрудничаю с немцами. Такой же поляк, как и вы. У меня к Матеушу важное дело, но по некоторым соображениям идти к нему домой мне неудобно.
— Вот оно что… — Войцех снова почесал лысину.
Гость взглянул на него, но Норчинский не произнес больше ни слова.
— Я приду к вам в понедельник. Передайте Матеушу, что у меня к нему важное дело. Итак, в понедельник, в одиннадцать утра, не забудьте.
С этими словами он встал и протянул руку. Норчинский, сидя неподвижно, долго еще глядел ему вслед, но лишь только незнакомец скрылся из виду, он быстро встал и набросил полушубок…
Матеуш колебался долго: он не имел ни малейшего представления, кем мог быть таинственный гость. Внешность человека, описанного Норчинский, была ему совершенно незнакома. Все же он решил пойти на встречу. В назначенный час он пришел к Норчинскому. Дом, разумеется, тщательно охранялся людьми из отряда. В ожидании гостя хозяин принес бутылку самогона.
Около одиннадцати за окном захрустел снег под чьими-то шагами. Войцех, взглянув на улицу, утвердительно кивнул головой: он!
Потом он оставил их одних.
— Я секретарь здешнего комитета ППР, — начал гость. — Охрану вы можете снять. Я пришел один.
Матеуш бросил на него быстрый взгляд:
— Что вам надо от меня?
— Сейчас объясню. Мы работаем, как видите, на одной территории, и то, что мы действуем поодиночке, нам выходит боком. Я уже был у Каспшака, но с ним трудно договориться. Он считает, что единственная власть здесь — это он. Другие, по его мнению, не в счет, — разумеется, если не хотят ему подчиняться. Очень уж он властолюбив.