Наконец первый восторг, связанный с освобождением, прошел. В деревне остановилась на отдых рота советских солдат. Они располагались по хатам, знакомились с местными жителями, а по вечерам под баян распевали свои задушевные песни, в которых слышалась тоска по родине. На звуки баяна сходились люди со всей деревни и, усевшись вокруг певцов, слушали, а те, кто постарше, знавшие русский язык, заводили разговоры.
В помещении гминного полицейского участка теперь была военная комендатура. Здесь производилась регистрация всех, кто участвовал в партизанских отрядах. Здесь же сдавали оружие и получали взамен справку об участии в партизанском движении. С этого момента для людей начиналась новая жизнь.
Легализовались, однако, не все: некоторые выжидали, что принесет будущее. Не пошли в комендатуру и Зенек с Бенеком. Не помогли ни уговоры, ни угрозы Матеуша, Александера и отца.
— Никто мне оружия не давал, — упрямо твердил Зенек. — Я сам его добыл, и никто у меня его не отберет.
— Смотри, беду себе наживешь, — уговаривали его. — Был строгий приказ сдать оружие.
— Не сдам…
Бенек же вообще куда-то исчез, и все попытки разыскать его оказались безуспешными, хотя еще накануне многие видели его с автоматом.
Не сдал оружия и сам Александер, а вместе с ним еще несколько человек, изъявивших желание вступить в милицию. Александера назначили начальником местного участка. Он раздобыл где-то военный мундир со звездочками поручника, на рукав надел повязку и приступил к своим новым обязанностям.
В помещении гминной управы работала военная мобилизационная комиссия, состоявшая из офицера в звании капитана, двух сержантов и двух врачей: одного военного, другого местного. Молодежь шла на комиссию с радостью. Парни старались щегольнуть перед капитаном выправкой, воинскими знаниями, полученными в партизанском отряде, и все как один уверяли докторов, что абсолютно здоровы.
Доктор Марциняк знал их всех и без всякого осмотра признавал годными к защите родины. Капитан тоже не возражал. Подпись врача есть — и хорошо. Война еще продолжалась, армии нужны были люди.
В соседней комнате сидел Матеуш. Перед ним на письменном столе лежало подписанное уездным начальством назначение его на должность старосты. Теперь его место было здесь, за этим обшарпанным старым столом, а он не знал, с чего же ему начать. Понятия не имел, что должен делать староста в такой вот момент.
В комнату к нему ввалился запыхавшийся Александер:
— Как поживаете, староста? Может, помочь чем?
— Тут сам черт не поможет. Вот если бы Корчака нашел…
Корчак много лет работал секретарем гминной управы. Он был тихий, спокойный, всегда готовый услужить — и вдруг двое рослых милиционеров ведут его к представителю новой власти! При виде его Матеуш грозно зашевелил усами:
— Что же это вы, Корчак? Вы что, уволились? Я вас с утра дожидаюсь. Не дело это. Принимайтесь-ка за работу.
Испуганный человечек тихонько шмыгнул за свой стол: с новым старостой шутки плохи, ведь это сам Матеуш, грозный капитан Береза! Желая создать видимость напряженной работы, Корчак усердно шелестел какими-то бумажками, перекладывал их с места на место и ждал распоряжений начальства.
Матеуш тоже сидел в ожидании и подкручивал усы.
В конце концов он, так ничего и не придумав, решил закрыть правление и отправился домой. А Корчак забежал в корчму Колянека и опрокинул один за другим два стаканчика.
— Пан Колянек, слышали новость? У нас теперь новый староста.
— Слышал — Матеуш. Слава богу, мужик он справедливый и неглупый. В деревне порядок наведет.
— Но строгий — и не подступись…
— Начальство! Власть! Для того и власть, чтобы строгой быть, — важно заметил Колянек и налил себе рюмку. — А у кого совесть чиста, пан Корчак, тому никакая власть не страшна.
Призывников на станцию провожали всей деревней. Были и слезы, и бабьи причитания, но в меру, не так чтобы много, поскольку парни большей частью были неженатые. Все получили назначение в запасной полк, размещавшийся в Майданеке, в бывших казармах лагерной охраны.
Зенек долго смотрел вслед поезду, увозившему новобранцев, и махал шапкой. Поехали Тымек, Стах Здобых, Мариан Мазурек и другие. Взяли и Стаха Франчука, хотя тот и уклонялся под разными предлогами.
Ирена, провожая мужа, не плакала. Держа ребенка на руках, она смотрела на шумную толпу провожавших и отъезжавших, среди которых мелькало лицо и ее Стаха. Потом, когда рассаживались по вагонам, она протянула ему ребенка для поцелуя, сама коснулась губами его щеки и, не оглядываясь, пошла к своей подводе. Посадив сынишку на телегу, Ирена стала отвязывать вожжи и вдруг увидела идущего со станции Зенека.