Все опустились на колени в пушистый снег. Те, кто держал красные знамена, не знали, как быть, неуверенно оглядывались по сторонам, потом тоже преклонили колена, не выпуская из рук знамен. Остался стоять только Зенек — опуститься на колени он не мог, бубнил, не задумываясь, про себя молитву, поглядывая на склонившиеся головы людей.
Ксендз Голашевский говорил недолго. Зато какой-то худой мужчина из Люблина, раскрасневшийся от мороза и волнения, всячески поносил врагов народной власти, так что Зенеку стало даже не по себе. На похоронах не место говорить о таких вещах.
Затем милиционеры Александера дали недружный залп и начали засыпать могилу. Зенек видел, как после похорон вдову повели домой. Удивительно, но она ни разу не заплакала, только прижимала к себе детей и призывала бога покарать убийц.
Тогда-то впервые приехали в гмину работники органов госбезопасности. Они пробыли там около двух недель, однако уехали ни с чем: люди молчали. Если даже кто что и знал, то постороннему все равно не сказал бы.
В сознании Зенека смерть Михальского была связана с посещением Бенека. Так вот, значит, как выглядит их борьба? «На место одних пришли другие», — вспомнил он. Может быть, это правда? Может быть, там, в лесу, знают лучше? Может быть, каждый честный поляк должен стрелять теперь в русских, как раньше в немцев?
Он вспомнил добродушных веселых красноармейцев, стоявших в их деревне. Как же в таких стрелять? А разве Михальский желал кому-нибудь зла? Он справедливо разделил графскую землю, себе не взял ничего — сказал, что ему хватит и того, что есть.
За неделю до праздников в деревне снова появился Бенек.
— Командир приказал, чтобы ты сдал оружие, — сказал он.
— Чей командир?
— Мой.
— Скажи своему командиру, чтобы он поцеловал меня в ж. . .
— Зенек, поберегись! Командир не любит шутить.
— Я тоже не шучу.
— Лучше отдай добром.
— Пусть придет и заберет, если он такой герой. Это что, он давал мне его, чтобы теперь отбирать?
— Дело твое… Только потом не жалей.
— Бенек, знаешь, что я тебе скажу? Не приходи-ка ты больше ко мне, иначе получишь в морду. Тоже мне партизаны! Из кустов человеку стрелять в спину!
— А разве ты не стрелял?
— Стрелял, но во врага. И я никогда не стрелял в спину. Всегда — в грудь. Даже в вооруженного.
— Я доложу командиру.
— Доложи, доложи. И не забудь добавить, что Брузда не разучился стрелять!
На второй день рождества состоялась свадьба Галины и Генека.
Стоя в костеле, Зенек вспомнил ту, другую свадьбу, несколько лет тому назад он тоже стоял в костеле, ничего вокруг не видя и не слыша, только чувствуя, что ему нанесли несправедливую обиду.
Он покосился направо, где стояли женщины, и увидел Иренку. Она снова стояла с выпиравшим вперед животом, как тогда, на пасху. Повернулся к алтарю. Галине очень шла фата, Генек в темном костюме выглядел торжественно. Отец стоял рядом со старым Щежаем, держа в руках фуражку. Обе матери всхлипывали.
В костеле было холодно, и над головами людей стояло облачко пара. Ксендз спешил. В притворе уже ждали следующие пары. Зенек снова взглянул на Иренку. Та как раз целовала Галину и Генека. Они говорили что-то друг другу, и Иренка улыбалась. Зенек небрежно чмокнул сестру в щеку, потом крепко, от всей души, обнял Генека:
— Желаю, чтобы тебе больше повезло в жизни, Генек, чем мне.
— Спасибо тебе, большое спасибо, Зенек!
Затем они уселись в сани и поехали в дом Станкевичей.
«Горько! Горько!» Зенек кричал вместе с другими. Увидев Иренку, он подошел к ней:
— Выпьем?
— Я не могу пить, мне нельзя. Забежала сюда лишь на минутку.
Он уселся возле нее, залпом выпил стакан водки, затуманенным взглядом окинул гостей:
— Для гостей несколько часов утехи, а им потом всю жизнь маяться.
— Почему? Разве все, кто женится, должны быть несчастными?
— А ты счастлива? — спросил он вызывающе.
— Не будем говорить об этом.
— Не будем, не будем! Ни о чем нельзя говорить! — И тут же он запел своим сильным голосом:
Гости пели, стараясь перекричать друг друга, танцевали. В конце стола важно сидели старшие — оба отца, Матеуш, Александер.
…После Нового года отозвалась наконец Хелька, передала письмо с парнем из-за Вепша, ехавшим в отпуск. Она извинялась, что так долго ничего не сообщала о себе, писала, что не виновата, что при встрече все ему объяснит, обещала приехать, как только представится возможность.