— Не открывайте, мама! — лихорадочно прошептал он. Теперь стучали уже прикладами. Он знал, что пришли за ним. Он помнил ту лунную ночь и четыре лежащих на дороге трупа.
Так нелепо кончить?
А те продолжали ломиться в дверь и ругаться. Он слез с кровати, нащупал топор под лавкой. Отец стоял рядом. Оба молчали.
— Откройте, — шепнул Зенек отцу.
Мать, стоя на коленях в кровати, бормотала молитву.
Щелкнула задвижка, и дверь медленно заскрипела. За ней никого не оказалось.
— Кто там? — тревожно бросил в темноту старик. — Кто там?
— Сын дома?
— Нет его. Уехал в Люблин.
— К своей девке?
— Не знаю. Он уже взрослый.
— Ну что ж, проверим! — Дверь неожиданно распахнулась, отшвырнув старика в сторону. На мгновение Зенек увидел ствол автомата и светлое пятно лица. Грянула очередь, ослепляя вырывающимся из ствола огнем. Зенек с силой опустил топор на голову нападающего и подхватил упавший автомат. Он прижался к косяку двери, дергал в темноте замок неизвестного ему оружия. Наконец автомат заговорил. В ответ последовали выстрелы со двора. Зенек переполз через порог, минуту лежал, тяжело дыша. На фоне скотного двора мелькнули чьи-то тени, и он тотчас же дал по ним очередь.
— Не валяй дурака, Станкевич! — крикнул кто-то. — Живым все равно не уйдешь!
Зенек стиснул зубы и послал в ту сторону еще одну очередь. Наверное, снова попал. Он смотрел на сарай. Если бы удалось каким-то образом пробраться туда… Однако со стороны сарая стреляли. Впрочем, стреляли отовсюду. Звенели разбитые оконные стекла, и глухо кряхтели от пуль деревянные стены хаты.
— Сдавайся, Станкевич!
Сколько осталось в диске пуль? Надолго ли их хватит? Стрелял он экономно, только наверняка, короткими очередями…
Зенек все же дождался подмоги: прибежали Генек, Матеуш и Александер и его милиционеры. Налетчики скрылись в направлении реки.
— Вот, возьмите, Александер. Трофейный… — Зенек протянул ему автомат.
Воцарилось молчание. Старик Станкевич тяжело вздохнул и сказал тихо, глухим голосом, будто бы обращаясь к самому себе:
— И это называется конец войны?
Мать дрожащими губами продолжала твердить молитву. Сестры сидели бледные, испуганно глядя на необычное оживление в хате. Зенек тяжело опустился на лавку. Только теперь руки его начали трястись. Он обхватил голову руками и не слушал, о чем шел разговор.
Утром к нему зашел Генек:
— Придется тебе на какое-то время исчезнуть отсюда, Зенек.
— А куда мне деваться? Под землю, что ли, провалиться?
— Поезжай хотя бы в Люблин. К Хеле.
— Если захотят, то и там найдут меня. Нет, останусь здесь.
— Они от тебя не отвяжутся. Нагрянут снова.
— Теперь буду умнее. Безоружным больше меня не застанут.
— А за что ты, собственно говоря, борешься? И вместе с кем? Против всех хочешь сражаться?
— А почему бы и нет?
— Не сможешь, парень! Все равно рано или поздно они тебя подкараулят — если не эти, то другие. Ступай в милицию, сдай оружие и уезжай куда-нибудь.
— Куда?
— Не знаю. Надо подумать.
— А ты заберешь мое хозяйство? Неплохо придумал.
Генек даже подскочил на стуле. Его бледное лицо покрылось кирпичного цвета пятнами.
— Ты что, с ума сошел? Зачем мне твое хозяйство? Я за тебя беспокоюсь. За тебя! Получишь пулю в лоб и даже не будешь знать за что!
— Буду. А обо мне не беспокойся. Я все равно никуда отсюда не уеду. Мое место здесь. И вообще оставь меня в покое! — Он бросил тяжелый взгляд на Генека. Лицо его стало серым, лоб покрылся морщинами, брови сдвинулись. — Если уж подыхать, то у себя дома. Я не собираюсь таскать свои кости по белому свету, понимаешь?
Генек кивнул, поднялся и, не попрощавшись, вышел.
Дома воцарилась гнетущая атмосфера. Отец, работая во дворе, вдруг неожиданно останавливался и, потирая щеку, грустно и задумчиво смотрел в сторону дома. Сестры поглядывали на Зенека исподлобья, настороженно. Мать плакала по углам и все время молилась.
Однажды в полдень Зенек оделся и направился в гмину к Матеушу. Пришлось довольно долго ждать в коридоре. Старосте было некогда: прошли уже те времена, когда он не знал, чем заняться. Генек делал вид, что не замечает Зенека.
Когда его наконец впустили, он вошел в комнату и, протянув старосте руку, тяжело опустился на стул:
— Я хотел поговорить с вами, Матеуш.
— Очень хорошо. — Староста вынул из кармана кисет и начал задумчиво скручивать из газеты козью ножку, затем протянул кисет Зенеку: — Ну, что тебя терзает? Рассказывай!