— Вы же знаете! — Зенек тоже свернул козью ножку, прикурил и отдал кисет Матеушу. Повторил: — Вы же знаете.
— Я же говорил тебе, парень, что рано или поздно этим кончится. Если бы ты вовремя сдал оружие, то ты бы во все это не впутался… А чем я теперь могу тебе помочь?
— Теперь-то я не могу отдать оружие. Наверняка нагрянут снова. С безоружным легче расправиться.
— Да, теперь ты не можешь отдать оружие… — повторил Матеуш. — Но как долго ты сможешь вести такую жизнь? Не выдержишь, сдашься. Власти уже начали разыскивать тех, кто нелегально хранит оружие. Ну и влез же ты в дерьмо, парень!
Зенек молча вертел в руках цигарку и старался не смотреть на своего командира. Ему нужен совет и помощь, а Матеуш объясняет ему, что он влез в дерьмо… Не за этим Зенек пришел сюда. Он поднял голову и взглянул в лицо Матеушу — знакомое, близкое, изборожденное морщинами, будто грубо вытесанное плотницким топором.
— Я думал, Матеуш… — начал он и вдруг умолк.
— Ну и что же ты думал?
— Думал, что вы мне что-нибудь посоветуете…
— А что я теперь могу тебе посоветовать? То же самое, что и Генек: сдай оружие и уезжай отсюда, подожди пока все успокоится.
— А куда я уеду?
— Ну хотя, бы к своей Хельке в Люблин. Город — как лес: в нем легко укрыться.
— Они меня и там найдут. У них всюду есть связи.
— Боишься? — Матеуш слегка согнулся над письменным столом и выжидающе смотрел на парня. Тот покачал головой:
— Что вы! Разве я когда-нибудь боялся? Вы что, не знаете меня? Просто все как-то глупо выходит. Если уж получать пулю, то надо хотя бы знать за что. А тут… — Он пожал плечами. — Сам черт не разберет… Говорите, в Люблин? И что же я там буду делать? Не воровать же?
— Школы уже открываются. Ты мог бы учиться.
— Скромненько сидеть за партой и поднимать руку: спросите меня, я выучил, да? Неужели ради этого я столько лет по ночам не знал покоя? Неужели ради этого воевал? Неужели? — Он повысил голос, лицо его вдруг покраснело: — Вы всегда говорили: кончится война — и все будет иначе. А что изменилось? Как был я хромым придурком, так и остался! Кому я такой нужен? Может, вам? Александеру? Отцу? Матери? Или Хельке?
Матеуш не прерывал его, опустил тяжелые веки и слушал. И лишь когда Зенек умолк, он встал со стула и подошел к нему, положил руку ему на плечо:
— Так, значит, ты считаешь, что я тебя обманул, да?
Зенек молчал, тяжело дыша.
— Обманул? Ну говори! Ведь ты же хотел со мной откровенно обо всем поговорить?
Зенек кивнул головой.
— Тогда говори! — повысил голос Матеуш.
— Вы говорили, после войны… после войны будет то, будет другое…
— Разве я обещал тебе, что после войны ты станешь старостой? Или воеводой?
— Нет.
— А что я тебе обещал? Что в школу пойдешь! В школу, дурак! И теперь повторяю тебе то же самое: в Люблине открывают школы, запишись. Мы поможем тебе: и я, и Александер, и Сук. А ты отказываешься. Чего ты, собственно говоря, хочешь?
— Сам не знаю…
— Так и надо было сразу говорить! Запутался, парень, и теперь не можешь разобраться. Думаешь, тебе кто-нибудь поможет? Нет, самому придется выбираться. Помнишь, как я заставлял тебя ходить? Помнишь? Ты мне поверил и теперь ходишь, конечно, не так как другие, но ходишь. И сейчас мне поверь: твое место не в деревне. Здесь ты дармоед. Вот когда выучишься, тогда станешь человеком и тебя будут уважать. Ты же неглупый парень. Не смотри на меня косо: ты сам хотел поговорить откровенно.
— Так что же вы мне посоветуете?
— Сдать оружие, идти в школу и забыть раз и навсегда о партизанских временах. Они прошли, миновали навсегда. Теперь надо смотреть вперед.
— Забыть, говорите? Забыть… А скажите откровенно, Матеуш, сколько фашистов вы убили во время оккупации? Только честно. Здесь нас никто не услышит. Убили хотя бы одного? Ну скажите!
Зенек встал и остановился напротив старосты. Тот смотрел на него в замешательстве, подергивая ус.
— Не хотите? Тогда я вам скажу. Вы никогда не стреляли в человека. А пистолет носили напоказ. Для этой работы у вас были такие, как я, Бенек, Стах, Ломоть. А теперь вы говорите: забудь? Попробовали бы вы забыть! Вам легко: у вас есть работа, люди вас уважают. А меня в школу?
Зенек сел, вынул кисет, стал медленно скручивать козью ножку, рассыпая табак на пол.
— Я воевал не ради почестей. Я никогда о них не думал. Воевал, потому что считал, что так нужно! Как вы этого не понимаете, староста?
Наступила тишина. Тяжело ступая, Матеуш подошел к окну. С минуту он смотрел на шоссе, на проезжавшие подводы, на спешащих куда-то людей, смотрел на окружающий мир, который с рождения был его миром, и вдруг понял, что вряд ли сможет жить где-нибудь еще. Матеуш снова взглянул на Зенека, который сидел с опущенной головой и курил козью ножку, положил руку ему на плечо.