— По шоссе идут автомашины с солдатами, — сказал он, вернувшись. — Стреляют, наверное, где-то возле Братова или в самом Братове. Там многие не сдали оружия… — Он присел возле сына я взглянул на автомат, который тот положил себе на колени. — Ты тоже не сдал… Как бы не было из-за этого неприятностей…
Зенек молчал. Ребят из Братова он знал с оккупации, слышал, что те, кто не сдал оружие, вошли в отряд, сформированный Гусаром. Поговаривали, что Михальского убили именно они. Зенек в это не особенно верил. Но ведь кто-то стрелял в секретаря ячейки, кто-то стрелял и в Матеуша, и в Бронека… Он поднялся и спрятал оружие, потом вышел на дорогу.
— Куда идешь? — спросил шагавший рядом отец.
— К Бронеку. Может быть, удастся что-нибудь разузнать.
— Не ходи к нему. Он волком на тебя смотрит. Как бы чего не вышло.
— А что он мне может сделать?
Бронека он нашел во дворе. Как и все, тот стоял и прислушивался к стрельбе. Неохотно протянул руку молодому Станкевичу.
— Что там такое, Бронек? — спросил Зенек, показывая толовой в сторону, откуда доносилась стрельба.
— Не знаю. Наверное, твои сражаются с солдатами.
— Какие еще «мои»?
— А ты что, не знаешь?
— Нет у меня никаких «своих». Для меня все одинаковы. Что ты ко мне прицепился?
Бронек не ответил. Они молча стояли рядом, вслушиваясь в грохотавшую ночь. На шоссе снова послышался гул автомашин.
— Войска едут, — заметил Зенек.
— Пожалуй, дадут им прикурить…
— Это, наверное, Гусар со своими.
— А ты откуда знаешь? — Бронек резко повернулся к нему.
— Ведь он не сдал оружие. Это, вероятно, его работа… И Михальский, и Матеуш, и ты…
— Откуда ты знаешь? — Он так и впился глазами в лицо Зенека. — Откуда?
— Я только догадываюсь. Я ведь знаю, кто не сдал оружия.
— Ты тоже не сдал.
Зенек колебался всего лишь миг:
— Не сдал. Но по другой причине. Если бы ты меня выслушал, то, может быть, и понял бы. Тебя здесь всю войну не было, поэтому ты многого не понимаешь.
— Почему ты избил Владку?
— Потому что она меня оскорбила. Извергом назвала. Никто не смеет упрекнуть меня в том, что я когда-нибудь поднял руку на невинного человека. А ты ведь знаешь, что здесь было.
— Да…
— Помнишь, как до войны все меня называли придурком? Помнишь?
— Помню.
— С тех пор многое изменилось. Я воевал, был ранен под Дручем, слышал?
Бронек молча кивнул головой. В стороне Братова снова усилилась стрельба, загрохотали гранаты.
— Крест мне дали, звание сержанта… И вот опять придурок? Ты тоже настроен против меня? А почему? Что я тебе плохого сделал? — И добавил тише! — Ты мне даже понравился… и я бы тебя поддержал перед отцом.
— При чем здесь старик? Если Владка согласится, то ему-то какое дело? Теперь уж не те времена…
— А какие?
Бронек подозрительно взглянул на Хромого.
— Какие, скажи? — повторил серьезно Зенек. — Я ни черта в этом не смыслю. При немцах все было ясно: здесь немцы, там свои. Служишь немцам — получай пулю в лоб. А теперь? И здесь и там поляки. Эти в тех стреляют, а те — в этих. Ну, например, там, — показал он в ту сторону, где стреляли. — Ведь солдаты — это поляки, и парни Гусара — тоже поляки. Слушаешь одного — выходит, что он прав, слушаешь другого — получается, что и тот прав. А Гусар — боевой парень. Если бы ты видел, как он брал Друч! Говоришь, другие времена… А какие?
Бронек пристально смотрел на него. Вряд ли этот парень притворяется. Он спрашивает серьезно. Однако Бронек ничего не мог ему объяснить. Он знал только, что прав. Но как доказать свою правоту этому парню?
— Поговорим в другой раз. Этого в двух словах не объяснишь. Это серьезное дело, Зенек. Но оружие ты должен сдать.
— Можешь сообщить куда следует, но я оружия не сдам. Оно может еще и тебе пригодиться, не забывай о Михальском.
Войско окружило отряд Гусара в Братове. Самого его накрыли в родной деревне, куда он иногда приходил. Он защищался отчаянно, хотя превосходство войска было подавляющим. Стрельба продолжалась до утра, однако Гусару удалось скрыться. Исчезли также Бенек и еще несколько человек. Их не оказалось ни среди убитых, ни среди захваченных. Пленных отправили в Люблин. Затем по окрестным деревням начали разъезжать работники органов госбезопасности и милиции, арестовывали тех, кто помогал банде. Из их деревни взяли Владека Малевского за то, что он якобы поддерживал связь с бандитами. У него нашли пистолет, хотя он сдавал оружие вместе с Матеушем. Допрашивали и старосту, вызвали в Люблин, на Спокойную улицу, однако быстро отпустили. Домой он вернулся каким-то подавленным, слушал людей рассеянно и несколько раз без всякой причины накричал на Генека.