Раны заживали плохо. Немного походив по больничному коридору, Бронек снова вынужден был лечь в постель. Он сразу приуныл, пригорюнился, и Зенек стал прощаться. Бронек поблагодарил шурина за посещение, передал всем поклоны, и они расстались со странным облегчением.
Зенеку вспомнилось, как он сам так же вот лежал, прикованный к постели на долгие недели. Однако это было давно, во время войны. Почему же стреляют теперь?
Зенек пошел на улицу Венявского, но Хельку дома не застал. Хозяйка сказала, что та должна скоро вернуться, и предложила подождать. Она придвинула парню стул и угостила чаем, а Хелька все не возвращалась. Зенек начал уже думать, что она вообще не вернется: нашла себе другого и, может быть, сейчас с ним. А с другой стороны, имеет ли он право чего-то требовать от нее? Она была добра к нему. А он? Что он сделал для нее?
Хозяйка, не старая еще женщина, развлекала гостя как умела: хвалила Хельку за расторопность, жаловалась на дороговизну, на правительство, потом снова рассказывала о Хельке.
Наступил вечер. Последний поезд ушел. Зенек лежал одетый на кровати в комнате Хельки и курил одну самокрутку за другой. Он нервничал из-за того, что девушка не возвращается, что он остался здесь, а там, в деревне, могут прийти и сжечь хату его, Бронека или Генека… Встав, он походил по комнате: туда и обратно, как в камере. Потом рухнул на кровать и в конце концов уснул.
Разбудили его чьи-то голоса. Когда он открыл глаза, в комнате было темно. Разговор доносился из прихожей. Зенек узнал голос Хельки, она говорила что-то быстро и весело, и ему показалось, что она пьяна. Хельке отвечал какой-то незнакомый женский голос и ворчливый мужской. Зенек весь внутренне напрягся и лежал не шевелясь, затаив дыхание. Хлопнула дверь на кухне, зашумела пущенная из крана вода. Теперь голоса звучали приглушенно. Зенек задумался. Значит, так? Он тяжело поднялся с кровати и пригладил волосы. Посмотрел в темноте на будильник — половина второго. На ощупь надев шапку, он осторожно подошел к двери и стал потихоньку открывать ее, боясь, что раздастся скрип. Потом, осторожно ступая, прошел через прихожую и отодвинул засов. Из кухни долетали веселые голоса женщин. Ему удалось выйти из дома незамеченным.
На улице он всей грудью втянул чистый воздух. В Саксонском саду уже начинали щебетать пробудившиеся птицы. Зенек пошел вниз по Липовой улице к станции. Первый поезд отходил в пять часов.
Притулившись в углу на свободном кончике лавки, Зенек равнодушно смотрел на суетившихся людей. Гул голосов убаюкивал его, сливаясь с шарканьем сотен ног и пыхтением паровозов. Кто-то тронул его за плечо. Он вскочил как ужаленный.
Перед ним стояла Хелька.
Несколько минут они смотрели друг на друга без слов.
— Поздоровался бы, — сказала она наконец.
Он молчал.
— Что с тобой опять стало? Какая муха тебя укусила? Только что Павлякова сказала мне, что ты приходил. Идем! — Хелька взяла его под руку.
Он не сдвинулся с места.
— Где ты была?
— Ходила в город по делам.
— До двух часов ночи?
— Мои дела не всегда уладишь днем.
— Кто это был с тобой?
— Подруга с мужем. Они еще спят у меня. Идем!
— Нет. Мне пора возвращаться домой. — Он взглянул на часы. До отхода поезда оставалось двадцать минут. — У нас теперь неспокойно. Я должен быть дома.
— Но поздоровайся наконец со мной!
Зенек чмокнул ее в щеку. Хелька взяла его под руку и почти силой увела со станции. Они перешли через Быхавскую площадь и направились в сторону Липовой улицы. Зенек хмурился, молчал. Она называла его глупышкой, упрекала, что он сразу же предполагает самое плохое, а стоило бы немножко больше ей доверять. Он слушал и думал о чем-то другом.
— Ты знаешь, что Бронек в больнице?
— Знаю. Ведь Владка была у меня.
— Всего его изрешетили. Быстро не оправится. Кончится когда-нибудь эта дьявольская стрельба?
— Хочешь, чтобы стрельба кончилась, а сам за пазухой таскаешь пистолет?
— Я — это другое дело.
— Каждый так говорит.
— Ты не веришь мне?
— А ты мне веришь?
— Не знаю… Я уже, пожалуй, никому и ни во что не верю. Ты помнишь, как я верил Матеушу? А теперь он людей баламутит, отговаривает голосовать.
— А ты голосовал?
— Разумеется.
— Трижды «за»?
— Допустим. А ты нет?
Хелька улыбнулась:
— Ты, пожалуй, еще в ППР запишешься.
— А что в этом плохого?
— Ты что, не видишь, что делается?
— А чего бы ты хотела? Никакая власть такого не потерпит…
— Я говорю не только о Польше. Америка уже понемногу спорится с Советами. Наверное, война будет.