Впрочем, боялся и сам Бронек. Героем он никогда не был. Спал как заяц. Малейший шум срывал его с кровати. Бронек выхватывал из-под подушки пистолет и вслушивался в ночную тишину. Нервы были напряжены до предела, и любой пустяк выводил его из равновесия.
Потом предупреждение получил и Генек — «за сотрудничество с коммуной», как было написано. Он также отвез письмо в Люблин, не сказав о нем никому, кроме шурина.
Тымек по-прежнему проводил вечера у Станкевичей. Там к нему привыкли, и, если он не показывался несколько дней, им чего-то не хватало. Тымек смело возвращался ночью домой один, на предостережения людей отвечал, что ему бояться нечего: он не коммунист и не ормовец.
Однако он ошибся. Однажды вечером, когда он, пьяный, возвращался из Жулеюва, навстречу вышли трое и направили на него автоматы:
— Тымотеуш Сорока?
Он стоял на кривых, слегка подгибавшихся ногах, еще не понимая, в чем дело, и старался в темноте разглядеть хоть что-нибудь своими затуманенными глазами.
— Сорока?
— Да, — пробормотал он наконец. — Это я…
— Напился как свинья, — сказал один из тройки.
— На свои… — попытался объяснить Тымек, но получил по зубам вместе с поучением:
— Когда тебя не спрашивают, молчи!
Тымек вытер кровь с разбитой губы. Постепенно ясность мысли возвращалась к нему.
— Ходишь к Станкевичам?
— Хожу к Бронке, — произнес он.
— С Боровцем тоже видишься?
— Да… иногда…
— Выведешь его завтра вечером на дорогу.
— Но… я ведь…
Тымек снова получил по зубам и замолчал.
— Давал, сволочь, присягу польскому правительству? Настоящему польскому правительству?
— Вроде да…
— Никто тебя от нее не освобождал! Делай, что тебе говорят, а не сделаешь — получишь свое. Ты должен во что бы то ни стало вывести Боровца на дорогу завтра вечером.
— Зачем?
— Это тебя не касается! Делай, что тебе говорят!
Они исчезли так же внезапно, как и появились. С минуту Тымек стоял ошарашенный на шоссе, потом пошел домой. Однако заснуть он не мог: его мучила жажда, терзала изжога, в голове шумело. Только под утро, немного придя в себя, он осознал всю тяжесть положения.
Он должен вывести Бронека на дорогу! Его наверняка хотят прикончить или увести с собой, и он должен им в этом помогать! Присягал, говорят… Ясно, что присягал. Однако и теперешнему правительству он присягал — когда служил в запасном полку. Черт их разберет с этими присягами! Пару слов человек скажет, а потом всю жизнь к нему цепляются. Присяга присягой, но чтобы Бронека на смерть выводить… Ведь они были дальними родственниками по матери. Бронек пепеэровец, конечно, но ведь свой парень…
Тымек ворочался в кровати до утра, а на рассвете с чугунной головой и распухшей физиономией пошел к Станкевичам. По дороге он боязливо оглядывался по сторонам. Черт знает, каких они здесь имеют осведомителей, если им все так точно известно…
Зенек еще спал… Тымек разбудил его, вывел в сени и прерывистым шепотом рассказал, что с ним случилось этой ночью.
Сонный Зенек не мог понять, в чем дело, смотрел на Тымека подозрительно, полагая, что тот еще пьян — несло от него, как из винной бочки.
— Ну скажи, что мне теперь делать? Не послушаюсь — влепят пулю в лоб, и все! Послушаюсь… Но как же так — своего на смерть?
— Идем к Бронеку, — решил наконец Зенек.
— Иди сам, я тут подожду. Может, за мной кто следит? Может, они только так… чтобы увидеть, что я сделаю?
Размышляли долго. Самым разумным было бы Бронеку на какое-то время уехать в Люблин или к родным под Пулавы. Таким образом он выручит и Тымека: если Бронека не будет в деревне, бандиты не смогут обвинить Тымека в том, что он не выполнил поручения.
Вечером Зенек притаился с автоматом вблизи хаты Тымека. Он видел, как Тымек вошел внутрь и через несколько минут вышел, видел, как подошел к нему какой-то мужчина и с минуту они поговорили. Потом мужчина исчез, и Тымек остался один. На этот раз обошлось. Но ему приказали, как только вернется Боровец, сразу же сообщить им, а остальные указания ему передадут, когда придет время.
Тымек ходил задумчивый и напуганный, даже пить перестал. Он все время вертелся вокруг Зенека и наконец обратился к нему с просьбой: