3
Я – жутко страшная ведьма. У меня сейчас лопнет от боли затылок, мне холодно и безумно хочется разреветься. Вот прямо сейчас… Ткнуться в плечо Озу и плакать. Потому что мы победили. Потому что уже – можно.
Можно теперь не быть сильной очень-очень долго… почти всегда. Дней несколько, наверное.
Мы победили. Точнее, победили без меня. Почти. Я успела бросить лишь одно заклятие. А дальше ничего не помню… пока не очнулась. Тут, на чьей-то кровати, под теплым мягким одеялом. Оз сидит рядом и держит меня за руку. И все живы. Ну, то есть не все… не совсем. Некоторые не совсем живы.
Кстати, о них. Чего это я обрадовалась, что колдовать больше не нужно? А Спайка душой кто наделять будет - президент Авраам Линкольн?
И от одной только мысли, что опять так заболит голова, я таки разревелась. Как и собиралась – на плече Оза.
Глава двадцатая.
1
Джайлз.
Мы победили. Пусть у меня едва хватает сил приподняться на постели. Болезнь дает время для размышлений. Отсрочку.
Еще с постели пока не встал Спайк, но беспокоиться о нем я себя всё равно не заставлю. Даже пробовать не стану.
Собраться всем пришлось в нашем номере. В основном – из-за меня.
И теперь мы с Уильямом Кровавым – на соседних койках. Мило и трогательно. Впрочем, еще трогательнее, как Дженни и Друзилла обмениваются советами. По уходу за многострадальными нами. Вампирская любовь… смогу ли я хоть когда-нибудь толком понять, что это такое? Положим, у Друзиллы теперь есть душа, но у Спайка-то – нет и не было с момента обращения. А как он заботился о своей подруге столько лет! Положительно, на свете есть еще много вещей, которых я пока не могу понять и принять. Но попробую. У меня ведь впереди целая жизнь – раз меня не убили. Ни вампиры, ни Совет.
Я – всё еще жив. Я, Руперт Джайлз, бывший Наблюдатель.
И, возможно, что-то пойму теперь… раз уж нам нельзя разделяться. Друзилла – по-прежнему небоеспособна, Спайк ранен, а Энджела она всё так же боится – есть у него душа или нет. Да и Баффи я в обществе одних вампиров не оставлю. Больше - не оставлю. Кем бы ни была теперь она сама.
Тем более, она и так на тень себя прежней похожа. Так бывает. Человек держался – потому что было нужно. Из чувства долга. А основная опасность миновала – и стержень треснул.
Не знаю, на что я надеялся. Не на счастливое же воссоединение их с Энджелом – после всего-то. Какое уж тут «счастье»! Один раз они уже друг друга так осчастливили… Ладно, хоть этого можно больше не опасаться. Новое, измененное проклятие больше не связано ни с каким «истинным счастьем». И с не истинным – тоже. Впрочем, сомневаюсь, что Энджел теперь вообще хоть когда-нибудь почувствует себя счастливым. И я не уверен, что сочувствую ему.
Я не жалею, что больше не Наблюдатель. Я рад, что узнал истинную природу Совета. И еще больше рад, что меня уже ничего не связывает с этими людьми. Рад, что мы вернули душу этой бедной девочке, Друзилле. Нет, я помню, что она вчетверо, если не впятеро старше меня, но воспринимаю ее именно так.
Я рад, что Дженни больше не предана так своему клану, а Уиллоу на глазах становится настоящей колдуньей.
Но я никогда не прощу Энджелу того, что он сделал с той, что стала мне почти дочерью. Это не значит, что я потребую от него убираться куда угодно. И не значит, что не стану драться с ним плечом к плечу, - если вдруг придет беда. Не значит даже, что впредь я не подам ему руки. Подам. Я – не дурак. Надеюсь. Я понимаю, в чём Энджел виноват, а в чём – нет. Да ни в чём он не виноват… разве только в том, что влюбился в красивую, солнечную девочку. Что позволил ей влюбиться в него. Что вовремя не исчез из ее жизни, не попрощавшись. Пока не случилась беда. Потому что вздумай он прощаться – и Баффи нашла бы слова его удержать.
Смог бы я сам уйти – на его месте? Не зная о проклятии?
Нет, наверное – не смог бы. Но и его простить не могу тоже. Потому что вижу погасшие глаза Баффи. Кто бы вообще простил на моем месте?
И мне безумно хочется яростно заорать ему:
- Я доверял тебе! Я доверял тебе – ее. Я сам отпускал ее с тобой. Везде и всегда – потому что доверял. И никогда не прощу – ни себя, ни тебя.
Но что теперь толку его добивать? Он всё это знает сам. Я вижу это в его глазах. В них еще больше боли, чем прежде. Много больше.