И не знаю, чем помочь. И чем успокоить. Я – пуст. Выжат досуха. Как пустая лимонная корка. Лимонад из такой уже не выйдет.
2
Когда много времени спустя я вспоминал тот вечер - пытался проанализировать, объяснить, оправдать. Сам себя. Хотя не знаю, зачем. Всё равно понял лишь одно – я ни о чём не жалею.
Мы толком не могли ни о чём говорить. Я и думать-то толком не пытался – любая мысль рвала болью и отчаянием, любая. А взгляд Баффи – зеркало моего собственного горя. И чужие тени – небоскребов, редких одиноких деревьев, бродячего кота, с громким мявом шмыгнувшего подальше. От Баффи.
Сумерки. Лос-Анджелеса и моей души.
Сознавал ли я, что делаю? Вполне. И не чувствовал ни сожалений, ни вины. Ни когда мы шли к дешевому мотелю. Ни когда я снимал номер. А уж когда мы разом шагнули друг к другу, и ее руки легли мне на плечи…
Хотя нет. В какой-то миг я захотел взмолиться: «Девочка моя, останови меня!» Потому что сам я уже не в силах. Разве волна-цунами может оборвать бег по собственной воле? Или летящая стрела – развернуться?
А потом исчезло, растворилось всё. Оно всегда исчезает, если очень захотеть…
3
В глубине души я понимаю, что должен раскаиваться. Я предал любимую Дженни. И вступил в связь с собственной несовершеннолетней ученицей. Вампир Баффи или нет, но ей всего семнадцать.
К сожалению, ни малейшего чувства вины не явилось и потом. Когда я впервые за много ночей спокойно заснул, зарывшись лицом в ее светлые волосы. И потом – когда проснулся далеко не с рассветом (задернутые шторы хорошо продлевают ночь). Когда по телефону заказывал завтрак в номер. Особенно – себе чай, а ей – кофе и апельсиновый сок. Хоть для Баффи теперь ни то, ни другое уже не имеет прежнего вкуса. Но для заказа крови нужно было выбрать другой мотель.
И не покидает двойное ощущение. Дикой нереальности всего происходящего. И одновременно – правильности. Впервые за долгое, бесконечно долгое время.
Так же молча, улыбаясь друг другу, мы позавтракали. Хмурый день, весь в серых тучах позволяет нам обоим спокойно любоваться днем. И я опять не вспомнил, что вампиры вкус кофе еще чувствуют, а вот еды… Впрочем, любит же Спайк зефир и что-то там, поджаренное с луком.
Допивая чай и кофе, мы с Баффи обменялись замечаниями об удобной для прогулок погоде. Она назвала меня «Руперт». И я воспринял это более чем естественно. А еще – не сомневался, что при прочих я вновь превращусь в «Джайлза».
Не сомневаюсь, что понимаю сейчас мою Баффи без слов. Как и в том, что эта странная ночь почти наверняка – единственная. И я не уверен, что хоть один из нас хоть раз о ней еще упомянет. Как вслух редко говорят о снах.
Я не разлюбил Дженни. И по-прежнему могу дышать лишь рядом с ней. Даже если для этого мне придется прощать моей наследнице вековых цыганских проклятий бесконечную ложь и тайные интриги – ежедневно и ежечасно. Просто… просто после этой ночи ко мне вернулись силы жить дальше.
- Я хочу позвонить, Руперт. – Моя не слишком длинная рубашка Баффи до колен.
А я соответственно – в одних брюках. И ее помада – на тумбочке возле кровати. Будто мы - пара.
Как всё странно, как нереально. И просто не может быть грехом. Только зыбкой грезой или невозможной мечтой, куда можно на время нырнуть прочь от непроглядной реальности. Когда та становится слишком уж страшной.
Баффи гибким кошачьим движением потянулась к трубке. Семнадцать лет… Еще не нужны ни диеты, ни маски, ни вообще косметика.
Вот только ей они не понадобятся никогда. И невозможно поверить, что эта прелестная, юная (навсегда юная!) девушка – не человек.
Ее тело ночью казалось теплым, ее губы… Я не буду об этом думать. Не вправе. Уже нет. Ночь кончилась. Возвращаемся в постылую реальность. Она по нам уже скучает.
- Баффи, - я удержал ее тонкую, изящную руку, уже набиравшую номер. - Я знаю, что ничего не изменилось. Ни для тебя, ни для меня. Но… я никогда не забуду.