Распахнув и без того огромные глаза, Римма спросила единственное, что пришло ей в голову:
- Ты заболела?
Да нет же! - воскликнула Соня, потеряв терпение, - Я говорю гипотетически! Да ладно, забей…
Сильно кошмарить Римму было опасно. Она запросто могла рассказать об услышанном мужу и тогда тот, чего доброго, еще заявится сюда собственной персоной, а девушке это было вовсе не на руку.
Зарплата у нее была мизерная, родственников, не считая матери, не было, а есть и платить за квартиру чем-то было нужно. В результате Соня научилась жульничать. И едва ли осуждала себя за это - без этих копеек Римма и ее муженек не то чтобы не обеднеют, они даже и не заметят недостачи. Так и было на протяжении почти трех лет: Соня тихо и разумно подворовывала, а хозяева жили припеваючи и ни о чем не подозревали.
Визит не принес Римме желаемого удовольствия и она, ничего так и не поняв и не ощутив наслаждения от собственной значимости, укатила домой на новеньком “Порше”.
Вечер принес в кафе толпу людей, торопящихся забыть все, что с ними случилось за день, предварительно рассказав об этом всем и каждому. Соня носилась по переполненному залу с пивными кружками и закусками, выслушивая одну и ту же новость по три раза и мечтала о том, чтобы стрелки часов научились ползать быстрее. Она и не догадывалась, что эти невыносимо скучные секунды уже начали свой последний путь, уступая место совершенно другим - стремительным и захватывающими.
Выбрав удачный момент, девушка сбежала от несносных посетителей на задний двор кафе. Выудив из-под прогнивших ступенек крыльца железную банку в которой когда-то было кофе, а сейчас служившую ей и повару Сан Санычу пепельницей, Соня с наслаждением закурила. Пока никотин остужал гудящий мозг, она прохаживалась по засохшей траве с хрустом разминая затекшую шею. Шел десятый час вечера, уже порядком стемнело и только фонари вдоль трассы отбрасывали нездоровый свет на посадки парадный вход в кафе.
Она рассматривала окружающий ее пейзаж вполне благожелательно, пока слух не задел какой-то звук. Не то свистящий, не то шипящий, он пронесся над ней, нарастая, а потом пошел на убыль, шлейфом протащив за собой воздух - это было сложно назвать ветром, скорее уж волной, накрывшей её сверху, словно намереваясь размазать по земле. Такое явление не понравилось девушке где-то на подсознательном уровне и заставило завертеться по сторонам, озираясь сквозь разметавшиеся волосы. Но ни в поле, ни в стороне посадок ничего необычного не было, и она уже готовилось списать все на игру воображения, как вдруг ощутила, что на нее смотрят.
Это произошло очень резко, словно ей ткнули в лоб чем-то острым и горячим. Она интуитивно обернулась к купе деревьев неподалеку, но если там и засел снайпер, то ничем себя не выдал. Несколько гулких мгновений она простояла в трансе, не понимая, что вокруг происходит, но транс этот прекратился, когда вдруг тихий хруст нарушил тишину в паре метров от нее: кто-то медленно и вкрадчиво приближался к ней сзади. И ровно в тот же момент среди деревьев, где еще секунду назад не было никого, появился человек. Он медленно, с явным усилием, протянул руку, показывая куда-то за спину Соне.
Замер хруст последнего шага.
Соня сорвалась с места, отбежала к более освещенному углу кафе и, не выдержав, обернулась, увидев пустоту, не менее пугающую, чем крадущийся убийца.
Нечто тяжелое обрушилось на ее плечо, заставив взвизгнуть и дернуться, стряхивая с себя чью-то руку. Однако, обернувшись, она испытала уже не страх, а прилив бешенства, увидев того, кто напугал ее до полусмерти.
- Ты совсем придурок?! - заорала она, - Какого дьявола ты творишь?
Валера был человеком, которого ей хотелось бы видеть в последнюю очередь, так как этот тип доставлял ей массу неудобств, причем доставлял намеренно. Он был старше ее на несколько лет и Соня, как и всех, знала его с детства. Они почти не общались до того, как он пошел в одиннадцатый класс, а Соня не стала достаточно привлекательной. С этого момента он не давал ей прохода.
Валера был таким же невежественным, как и подавляющее большинство, но при этом считал себя необыкновенно ловким, остроумным и неотразимым, не имея на то никаких оснований, кроме своего воображения.
Природа не наделила его привлекательностью или харизмой и он ничем не пытался восполнить это ее упущение, и в свои двадцать три года это был неопрятного вида коротышка с сальными волосами, круглым лупоглазым лицом и сгнившими передними зубами. Зато толстозадую фигуру с пузом беременной женщины обтягивала темно-синяя форма ППС, а на поясе блестел значок. Эта форма внушила ему такую важность, словно сделала его, по меньшей мере, полковником.