Вскоре Барнабас вернулся с пойманной дичью.
— Мы знаем хоть, как его зовут? — хрипло спросил Мэддокс, когда тот подошел.
Камилла кивнула, пока нанизывала уже почти готового кролика на вертел.
— Он Алькандер Верас. — ответила ведьма.
— Алькандер Верас. — повторил Мэддокс, кивнув.
— Если у тебя есть сомнения… — начал Барнабас, но затем замолчал. — Нет, я просто размышлял, есть ли еще какой — нибудь способ узнать слабости этого злобного существа, но мне ничего не пришло на ум. Все, что нам нужно — ответы, хранящиеся вот в той голове.
Мэддокс согласно кивнул.
— Нет надобности беспокоиться, что говоришь снова по — отцовски. Или ты настолько уверен, что у меня не получится и тебе придется меньше беспокоиться, как я устою против темной магии?
— Я не думаю, мой юный друг, что у тебя не получится и это беспокоит меня больше всего.
В его словах слышалась тревога, опасность, которые Мэддокс не мог проигнорировать, он был уверен, что отец не шутит.
Игра с жизнью и смертью — вовсе не игра. И его силу, если он когда — либо будет в состоянии управлять ею, невозможно будет полностью постичь.
— Если это сработает, — мягко сказал Мэддокс, сомневаясь, что его услышат. — Я смогу вернуть мою маму к жизни.
Барнабас ничего не сказал, но парень услышал, как у него перехватило дыхание. Камилла подошла и села рядом с Мэддоксом, ласково взяв его руку в свои.
Посмотри на меня, сладенький.
Мэддокс заставил себя посмотреть в ее обеспокоенные глаза.
— Я знаю, как ты скучаешь по матери. — сказала она. — Так сильно, как и я скучаю по своей. Досадно, что Дамарис вот так ушла. Но она ушла в место за пределами этого мира, чудесное место мира и света. Она провела уже какое — то время там, живя в раю и попытки вырвать ее оттуда… — Камилла тряхнула головой. — Ты вернешь назад что-то другое. Что-то такое же темное и изощренное, как те призраки, которых ты встречаешь.
— Но откуда ты знаешь наверняка? — спросил он надломленным голосом. — Этот рай за нашим миром, разве это не просто старая легенда?
— Многие легенды становятся легендами, потому что их истории правдивые. Не стоит вмешиваться в дело смерти, даже если у тебя есть способность зажечь огонь жизни в мертвом человеке. Даже это — она взглянула на мешок, — опасное применение твоей магии.
В груди что-то оборвалось, потому что там, глубоко внутри, он понимал, насколько Камилла права. Но на миг, на один лишь чудесный, полный надежды миг, Мэддокс подумал, что действительно возможно вернуть его маму в мир живых. Мэддокс позволил второй волне горя захлестнуть его душу, молча и напряженно перенося боль, пока она не замерла внутри него подобно холодному приливу на ледяном берегу.
— Кролик почти готов. — участливо сказала Камилла. — Сначала мы поедим, затем снова обсудим.
— Нет. — ответил Мэддокс. — Больше никаких обсуждений. Я хочу сделать это сейчас.
Камилла спокойно кивнула и просмотрела на него серьезно и в то же время сочувствующе.
Призвав всю свою храбрость, Мэддокс развязал мешок. Он медленно опустил в него руку, пальцы нащупали клок сухого волоса и холодный скальп. По коже пробежали мурашки, и он отдернул руку назад. Заставляя себя, он потянулся дальше. Крепко ухватив голову за волосы, он вытащил ее из мешка. И приподнял вверх.
Итак, перед ним свисала отрубленная голова с открытыми, уставившимися вдаль глазами.
— Как ты себя чувствуешь теперь? — спросил Барнабас.
— Как будто мне станет плохо.
— Это понятно.
Подавляя тошноту, поднимавшуюся в горле, Мэддокс положил голову на землю, туда, где огонь тепло мерцал на серой коже. Юный маг сделал вдох, вдыхая запахи мшистого леса, смешавшегося с ароматом жарящегося кролика, и попытался сконцентрироваться. Он уже понял, что его магия работает лучше всего, когда он зол или испуган, или же его захлестывают эмоции.
Прямо сейчас он не чувствовал ничего подобного. Тошнота, неуверенность, печаль и оцепенение не кажутся верными составляющими. Но магия все еще жила внутри него. Он и есть магия. И существует много способов извлечь ее.
Он заставил себя подумать о Горане, покончившим с жизнью матери в облаке малиновой крови. Он позволил ненависти к этому трусливому убийце, потребности к отомщению течь по венам и перерости в поток ярости.
Затем он ощутил ее: вначале дрожь, пронизавшая все тело, затем тень, вьющаяся в поле его зрения. И как только он увидел тень, то позволил ненависти к Горану вести его к источнику магии, вплетая ее в клубок тьмы, превращая ее во что-то необходимое, как подсказывали ему странные инстинкты внутри.