Она переместилась в пещеру и обнаружила, что Гадес действительно вернул ее платья. Кили выбрала одно с кольчужными рукавами и корсетом, включающим в себя сваленную кожу и конские волосы, закрепленные на талии. Черные кожаные штаны обтянули ее ноги, платье в пол расширялось на бедрах, а шлейф волочился по полу.
Она заплела волосы наверху, позволяя остальным упасть золотыми волнами, затем закрепила корону со стальными шипами и алмазами.
С высоко поднятой головой Кили переместилась к Торину… и очутилась внутри крепости.
В фойе стены были сделаны из блестящего белого мрамора с золотыми прожилками. На них закреплены красивые светильники, чередующиеся с портретами… конечно… Повелителей и их женщин. Блестящие люстры висели над головой, и черный ониксовый пол с вкрапленными бриллиантами мерцал под ногами. Это восхитительное место. Именно такое она всегда хотела для себя. Богато, но по-домашнему. Роскошно, но уютно.
Торин стоял около Люциена и хмурился, смотря на портрет солдата, одетого в черное, руки которого обнимали женщину, одетую в платье из тонкого бархата и кружев, головной убор из перьев обрамлял ее нежное лицо.
Не такая милая как моя.
— Привет, Торин, — окликнула Кили.
Его яростный взгляд метнулся к ней, затем он осмотрел ее один раз, второй, третий, и его зрачки расширялись все сильнее… не оставляя без внимания все нужные места.
Она медленно повернулась, позволив ему рассмотреть ее со всех сторон.
— Ты показал мне настоящего себя. Теперь я продемонстрирую, какова на самом деле.
— Ты… Просто нет слов… — Торин подошел ближе, но Люциен положил руку на плечо, останавливая его.
Кили подавила раздражение.
— Не смей даже пытаться прогнать меня. Я остаюсь, — бросила она. — Закончим на этом.
Торин делал вид, что изучает портрет Кейна и Жозефины, в то время пока рев возражения угрожал вырваться… он просто отказался от Кили, скоро она даже не вспомнит о нём.
Нужно преодолеть это. Я мужчина, а не ребенок лишенный соски.
Когда Кили появилась сбоку от него, он почувствовал медово-ягодный аромат прежде, чем повернулся к ней… и волна похоти накрыла его так резко, что удивительно, как Торин удержался на ногах.
Посмотрел на нее. Так чертовски великолепна в своем платье.
Болезнь издала низкий, гортанный рык, напоминая о его проступках.
— Кили, ты должна уйти. Я серьезно.
— Серьезность ничего не изменит, — ответила она.
— Если ты останешься, я не принесу тебе ничего кроме горя и боли.
— Не драматизируй. Ты уже принес мне больше, чем горе и боль.
— Ты имеешь ввиду холеру? Оспу?
Ее взгляд на секунду задержался на Люциене, затем она вздернула подбородок.
— Наслаждение.
Вторая волна похоти. Он подарил ей наслаждение, удовлетворяя так, как никто другой. Кили не покидала его постель разочарованной.
— Действительно, — пробормотал Торин.
Будто они и не обсуждали жизнь и погибель их отношений, она указала на портрет двух людей, которых он не знал. Темноволосый мужчина и женщина с коротко подстриженными волосами такими черными, что они казались синими.
— Это Атлас и Ника. Я познакомилась с ним, когда он спал со всеми подряд. Никогда не встречалась с ней, но по донесениям моих шпионов, она злее чем… что самое гнусное в этом мире?
— Ты? — услужливо подсказал Торин.
Она кивнула.
— Злее чем я.
Он вздохнул, поскольку ожидал, что его комментарий разозлит ее, и она умчится в бешенстве.
Кили же осталась на месте, игнорируя его предупреждение.
Он не должен радоваться огромной волне облегчения, накрывшей его.
— Атлас и Ника нашли нас несколько недель назад, — сказал Люциен. — Анья знала Нику, и они тусовались вдвоем. Поэтому я сегодня вновь прятал труп.
Торин скучал так сильно.
Смех раздался из кухни, и сердце Торина сжалось в груди. Музыка лилась из гостиной, сопровождаясь топотом маленьких ножек.
— Проходите, — сказал Люциен.
Звук и скорость шагов нарастали, и вскоре мальчик и девочка появились в поле зрения. Они остановились и уставились на него.
— Кто-то принес детей в крепость? — спросил Торин.
— Я не ребенок, — отрезал мальчик.
— Конечно, конечно. — Торин поднял ладони в пораженческом жесте.
— Я уверен, ты помнишь Урбана и Ивер, — сказал Люциен. — Они, эм, подросли.
Не может быть. Просто не может быть.
— Я отсутствовал всего несколько месяцев. — Когда он уходил, Урбан и Ивер были младенцами.