— Ты не пошла туда, — говорит она, когда я наконец опускаю окно.
— Что? — спрашиваю я, как идиотка.
— Ты не пошла в школу, — снова говорит Дженни.
— И что?
— И… насколько ей сейчас плохо? Твоей маме. Ей становится хуже?
— Что это ты вдруг забеспокоилась?
— Ну же, не пытайся притвориться, что я не видела тебя в продуктовом магазине посреди ночи, ладно? Не притворяйся, что я не была у тебя дома, наблюдая, как твоя мама пытается повернуть мир вспять.
Если бы жизнь и вправду была комодом с ящиками, то Дженни только что все на хрен перевернула, вывалив все мое нижнее белье — мои личные вещи — на пол. Я хочу, чтобы она заткнулась. Хочу, чтобы она не знала так много. Потому что, вместо того чтобы помочь мне, все, что она делает, — тычет во все места, где я дала маху.
— Ты должна быть в школе, Аура.
— А теперь посмотрим на тебя, мисс мама-подросток США, — отвечаю я резко. — Само олицетворение учености.
Дженни не злится, как я ожидаю. Она не говорит мне, какая я сука или что я могу идти гнить в своем ничтожном аду, если это то, чего я хочу. Она не велит мне отвалить, как велела всем тем парням на побережье Флориды, когда они дразнили нас и называли лесбиянками, потому что мы держались за руки, как пара детишек. Она просто надевает разочарованный взгляд на свое измученное посудомоечной машиной лицо. Знаете, такое материнское разочарование. Оно хуже всего.
— Видишь ли, Аура. Я должна заботиться о нем, — говорит она, указывая на своего сына, который, мне кажется, избавился от инфекции, потому что, хотя он и весь дергается в своей коляске, он, по крайней мере, не орет во все горло. — Я должна, понимаешь? Это моя работа. Я его мама, поняла? Это то, что я делаю. Весь день я вытираю ему нос, и меняю мерзкие подгузники, и заставляю его срыгивать, потому что я под этим подписалась. Может быть, мне этого и не хотелось, может быть, я подписалась по ошибке, но это то, что я должна делать теперь, поняла?
— И?..
— И, я говорю тебе, после всего, через что я для него прошла — после всего этого я все еще иду, будучи матерью-одиночкой, — и все, все, через что я обязана пройти, я не хочу, чтобы этот ребенок отказался от своей жизни ни за что. Я абсолютно уверена, что не стану уговаривать его бросать образование, чтобы он смог оставаться со мной дома и подтирать мне задницу. Я лучше вены себе порежу, вот.
— Как поэтично, — говорю я, щурясь от света.
— Чего ты ждешь, Аура? Ты ждешь, пока она попытается поранить себя? Да? Ты ждешь, что она покончит жизнь самоубийством, Аура?
— Дженни! — я кричу. Мой рот шлепает, как разбитая ширма, так я обижена.
— Смотри, я сидела в Интернете в библиотеке, и один из десяти шизофреников убивает себя, ясно поэтому…
— Ты думаешь, я не знаю эти цифры? — нападаю я на нее.
— Аура, я только говорю…
Но я не могу слушать. Больше ни звука. Я давлю на газ и снова уезжаю.
17
Семьи, которым пришлось пройти через психопатический эпизод, предупреждают: никакая подготовка не защитит вас от шока, паники и окутывающего все тело тошнотворного страха, который вы почувствуете, когда ваш любимый человек войдет в эту стадию шизофрении.
Твою мать, Дженни, думаю я, со стуком засовывая прикуриватель в гнездо. Почему, черт возьми, ты ведешь себя так, будто тебе и правда есть дело? Слишком много, да? Я вырываю сигарету из пачки — в шоке от того, что осталось всего две.
Слишком много, слишком много… слова скачут у меня в голове, когда я затягиваюсь; я, как вампир с юным телом, выпиваю все до последней капельки крови из своей жертвы. Да, слишком много, и ты побежала к своему драгоценному Эйсу. Ты сделала свой выбор — что ж ты теперь суешь свой нос в мои дела?
Я с грохотом подгоняю машину на парковку и топаю внутри, злость выкатывается из меня, как пар из ближайшей городской электростанции.
Но когда я открываю переднюю дверь, все меняется. Нет больше Дженни, нет больше злости, нет больше запаха сигарет, идущего от моего розового школьного свитера. Нет больше Гроса, нет больше Фриц. Как будто я, знаете, вошла в другое измерение. Измерение, которое пахнет страхом и потом, и тут слишком жарко, и слишком холодно, и слишком тихо, и в то мгновение, когда я вхожу в переднюю, ошеломляющее молчание рушится.
Мои уши пульсируют от ужасного визга, который звучит как нота, которую вытянули, ударив по грифу электрогитары, а потом мелодия рванулась из тремоло-системы. Нота воет, она кричит, и я думаю о мамином проигрывателе. Моя первая мысль — это какое-нибудь жесткое гитарное соло. Музыка вроде той, которая скоро пригонит на наше переднее крыльцо миссис Пилкингтон, и она опять будет угрожать нам, что вызовет полицию.