– Чего ты стоишь? – озадачился он.
– Жду, что еще прикажешь своей домработнице.
Несмотря на раболепную позу, чего за женой Герман не замечал, фраза прозвучала язвительно и вызывающе. Ага, что-то случилось.
– Не понял, – вскинул он брови. – Какая муха тебя укусила?
– Телефонная. – Ляля скомкала полотенце и кинула его на стол, затем упала в кресло и вытянула скрещенные ноги, пальцы рук переплела и с улыбкой спросила: – Ты не считаешь нужным поставить меня в известность, где был?
– Ой, Лялька, не начинай, – состроил Герман недовольную гримасу. – Ну, обговаривали новый проект, заехали в кабак. Я не пил, потому что за рулем… Что за допрос?
– А разве Я… – ткнула она себя пальцем в грудь, – не имею права задавать ТЕБЕ… – ее палец указал на него, – вопросы?
– Но ты их задаешь… – Он растерянно покрутил в воздухе растопыренными пальцами, иногда слов так не хватает. – Со смыслом, только тебе понятным.
– Хорошо, задам без смысла, в лоб и понятно: ты оттягивался с Олеськой у нее дома? Или где?
На минуту Герман впал в ступор, лицо от напряжения изрядно покраснело, глаза вывалились из орбит. В сущности, его состояние можно было назвать критическим, комплекция Германа не рассчитана на внезапные потрясения. Тем не менее апоплексический удар не хватил, хотя как никогда Герман был близок к нему, под немигающим инквизиторским взглядом жены он нашел силы прийти в себя и оторопело промямлил:
– Кто тебе напел эту чушь?
– Ах, чушь? – поедала она его глазами, но ни одной высокой или раздражительной ноты! – Отчего ж ты так разволновался?
– Да потому что… – А ведь разволновался, точнее, испугался, что от Ляли не ускользнуло, она ж знает мужа не хуже его самого. – Потому что я пришел домой, уставший как…
– Я хочу услышать прямой, как мой вопрос, ответ.
– А я повторяю: чушь! – вскочил Герман, в сердцах кинув газеты. – Откуда ты взяла, что я у Олеси?
– Муха нашептала. В телефон. Мужским голосом.
– Если узнаю, кто эта «муха», раздавлю! – потряс он кулаком.
Все грозятся: и те, кого обидели, и те, кто обидел, а кого вывели на чистую воду – тем более. Когда уличают, все переполняются жаждой мщения, ведь никто не имеет права лезть в личную жизнь и ломать ее, а не догадываются, что буйная реакция как раз доказывает вину. Правда, некоторые (в частности, Герман) забывают, что и они не имеют права строить личную жизнь по своему усмотрению, если другая личная жизнь тесно переплелась с твоей, иначе это называется «игра в одни ворота», в свои. Так думала Ляля, а поскольку он не находил слов переубедить ее, она подсказала, что Герман должен делать хотя бы для приличия:
– Короче говоря, ты отрицаешь. Тебя оклеветали, да?
– Да! – гаркнул он, обрадовавшись подсказке жены и меряя шагами гостиную. – Вот сволочь! Ничего, я выясню, кто влил тебе в уши…
– Ну, выясняй, – поднялась Ляля, но не ушла без ультиматума. – Запомни, Гера, второй раз номерок с твоим возмущением не пройдет. Выслеживать тебя я не стану, но если услышу нечто подобное снова, сделаю для тебя благо, чтобы ты не завирался и не юлил, – покину этот дом. У меня двое маленьких детей, на мне кастрюли, плита, глажка, уборка, еще и переводы в свободное от домашней каторги время, так что я устаю не меньше твоего, поэтому…
– Кто тебя заставляет работать? – рассвирепел Герман, на минуточку поменявшись с ней ролями. – Отдыхай. Ходи в бассейн, в салоны, трепись с подружками и поменьше слушай лабуду.
– Хочешь поставить меня в абсолютную зависимость от себя, чтобы я пикнуть не смела? Не выйдет. Работа – это независимость, ее не бросают под ноги нынешним мужчинам. Я и раньше с трудом выносила твое барство, а теперь уволь, топтать себя не дам.
Вот теперь она решительно двинула к детской, а он, раздосадованный и сокрушенный доносом, крикнул:
– Да как ты могла поверить каким-то звонкам?! Я оскорблен…
Не оборачиваясь, на ходу она бросила:
– Просто так, Гера, мухи не зудят, они, как известно, летят все больше на дерьмо. Спать буду у детей, ты уж сам тут… справляйся, хозяин.
Он плюхнулся на диван, затем вскочил и ринулся к бару, выпив рюмку водки, зло процедил:
– Ну, народ… Ублюдки! Я узнаю… Узнаю!
Яна подала иск на установление отцовства, по дороге в суд Серафима инструктировала Никиту:
– Это первый этап, следующий иск с ее стороны будет на алименты.
– Да?!! – вытаращился он. – И что меня ждет?
– Двадцать пять процентов от фиксированного заработка. Плюс на содержание матери до трехлетнего возраста ребенка, но если ей это подскажет адвокат. Сумму на содержание матери установит суд фиксированную.