— Салют!
Он медленно сложил газету и внимательно посмотрел на меня.
— М-да, — сказал он, скептически поджимая губы. — Давно из крематория?
— Неужели так плохо выгляжу? — спросил я.
— Под венец я бы с тобой не пошел, — сообщил он.
— Аналогично.
— Краше в гроб кладут.
— Спасибо.
— Но надежда есть.
— В самом деле?
— Слабая.
— Хоть что-то…
— Я бы сказал, очень слабая.
— Лучше, чем ничего.
— Я бы даже сказал, почти что ничего, — такая она слабая, еле проглядывается.
— Слушай, Сюткин, — сказал я ему. — Мы что, так и будет будем здесь стоять? Где там твой восточный целитель?
— Должен же я тебя сначала приободрить, — возразил он.
— Считай, что уже. Мы идем?
Он кивнул.
— Пошли.
Почему я все так подробно рассказываю? Какое вам дело до того, как я доехал до этой станции, кого встретил, что говорил мне этот изверг с эстрадной фамилией Сюткин? Все просто. На самом деле я пытаюсь донести до вас свое состояние, и если у вас до сих пор не раскалывается от боли голова и не разрывается от жалости душа, значит вы недостаточно гуманны и в детстве мучили кошек, привязывая к их хвостам консервные банки. И не стоит на меня обижаться — вспомните, как обошелся я с Галочкой.
И вот теперь, если вы почувствовали мою головную боль как свою, оцените тот факт, что как только Шавкат пожал мне руку и посмотрел в глаза, я физически почувствовал, как перестают прокладывать в моем носу свои русла всякие сопливые течения. А головная боль стала уменьшаться с такой катастрофической быстротой, что в первые мгновения я испугался, что она вообще куда-то исчезла — человек быстро ко всему привыкает, и я уже серьезно побаивался, что голова моя вообще никогда не перестанет болеть. А она возьми — и перестань.
И он ведь ничего, по существу, не делал. Просто пожал руку и посмотрел в глаза. Ни за что бы не поверил, если бы кто-то рассказал. Ерунда какая-то.
Сам Шавкат так все объяснил:
— Костя мне уже все рассказал по телефону, — приглашая рукой присаживаться, проговорил он и сам сел. — Мне захотелось вас ошеломить с первой же минуты. Поэтому я собрался, сконцентрировал свою энергию, и, когда вы вошли, дал вам мощный посыл. Вот и весь секрет.
Это просто смешно. Сидит известный журналист-аналитик, эпатажник и фрондер в одном лице (это я) и серьезно слушает городского шамана. И не улыбается, не качает иронично головой. Что делается, а?
Голова-то не болит.
— Вы не сомневайтесь, — вещает тем временем Шавкат-шаман. — Голова у вас болеть будет. Часа через два боль возобновится.
— Ну слава Богу! — облегченно вздохнул я.
— Вы только постарайтесь уснуть, — попросил меня шаман. — А когда завтра проснетесь, будет легче. Головная боль существенно уменьшится, а нос перестанет течь совсем.
Прошу прощения за все эти подробности, но за что купил, за то и продаю.
— Спасибо, Шавкат, — сказал я, чтоб хоть что-нибудь сказать.
— Не стоит, — улыбнулся он. — Вы не торопитесь, Григорий Иванович?
Я подумал, что пора уходить. Но не смог найти подходящий предлог.
— Нет, — ответил я.
— Я тоже, — вставил Костя.
Шавкат вежливо ему улыбнулся и снова обратился ко мне.
— Григорий Иванович, — сказал он, и в голосе его явственно чувствовалась мягкая настойчивость. — У меня есть просьба.
— Конечно! — изобразил я на своем лице оживление.
Черт! Снял головную боль, и тут же лезет с просьбами. Больше всего на свете я ненавижу просьбы. Приказы я худо-бедно смогу не выполнить, а с просьбами дело обстоит похуже. После просьб, как правило что-то обещаешь, а за слова свои я привык отвечать.
Поэтому, кстати, я и не имею друзей. Ну, почти не имею. Подавляющему большинству моих знакомых я нужен не как Гришка Лапшин, хороший парень, а как Григорий Лапшин, известный, простите за нескромность, журналист. Костя Сюткин в худшем случае попросит меня закрыть рот, когда ему что-то не по вкусу. И это мне нравится.
А вот когда с просьбами ко мне обращаются почти незнакомые люди, наподобие этого Шавката, — не нравится.
Восточный целитель вкрадчиво проговорил:
— Видите ли, Григорий Иванович, я давно собираю мнения и высказывания о Президенте. Не могли бы вы написать на нескольких страницах свои впечатления о Борисе Николаевиче?
Что-то я не очень понимаю. Какой странный, я бы сказал, экстрасенс…
— В каком смысле — впечатления? — спросил я его. — Боюсь, у вас немного неверные сведения обо мне. Я никогда с ним не встречался. Может быть, вы перепутали? Моя фамилия Лапшин, а не Медведев.